Говорун, безудержный оптимист, по сию пору, как показалось, хоть уже 75 исполнилось, все пацан пацаном. Мальчишески легок, увлекателен, воровски внимателен к женщинам. Таков он - питерец Александр Лобановский, один из отцов-основателей жанра авторской песни, известный в литературно-музыкальных кругах как Солнечный бард. В этом году Лобановский стал почетным гостем фестиваля «Дни Высоцкого на Кольском земле», где нам и удалось побеседовать.

Высоцкий был задирист и агрессивен

- Как вам наш фестиваль? Понравился?

- Понравился втройне - потому, что меня уже однажды жестоко обманули. Три года назад меня приглашали сюда, а потом - ни звонка, ни извинений. Поэтому я немножко обиделся. Но это же Дни Высоцкого, которого я хорошо знал, с которым сидел за одним столом. Мы не дружили - он не моего характера человек. Понимаешь, я не люблю таких задиристых.

- А он был задиристый?

- Не просто задиристый - агрессивный. Иногда, когда смотришь хронику, возникает ощущение, что он был высокого роста. А он был небольшой. А потому, как и многие невысокие люди, страдал комплексом неполноценности. Кто-то агрессивен, кто-то в знак протеста уходит, кто-то требует тишины и внимания к себе. У Володи - все это было вместе. Он мог наорать, накричать, сказать - да заткнитесь все, меня слушайте. А я ведь сам по натуре лидер. Но скандала не хотелось, к тому же я человек практически непьющий. В то время, в шестидесятые, я еще не понимал уровня его, это был один из моих знакомых - не более того. Даже так - товарищ по записи. Был такой в Ленинграде Георгий Толмачев, часовой мастер, один из первых коллекционеров звукозаписи. Вот он-то, в ту пору, когда о Володе никто и слыхом не слыхивал, пришел в Театр на Таганке и сказал что-то вроде: «У вас парень есть, под гитару поет, позовите мне его…» Володя вышел смущенный, а тот ему говорит: «Я коллекционер. Люблю ваши песни. Будете приезжать в Ленинград, будете останавливаться у меня…» Тогда-то и первая запись Высоцкого состоялась, одна из первых. Жора не только Высоцкого записывал, многих. Меня он очень любил, мои записи делал. И получилось так, что несколько раз мы вместе оказывались за одним столом у этого самого Жоры Толмачева.

Надо сказать, Володя ведь очень избирательный был в знакомствах. А я в то время не писал такие уж хорошие песни. Но одна моя вещь ему нравилась - сказка «Серые шинели», он ее очень любил, всегда плакал, когда я ее исполнял.

Думаю, что мои «Скалы», была у меня такая песня, в него запали и потом отозвались в его горном цикле. Чтобы о чем-то писать, материал берешь из разных источников, неизбежно.

Позже я хотел навестить Володю в больнице, куда он решил все-таки лечь. Но пока сидел-ждал в приемном покое, пришла Влади - страшная, кстати, ужасно, уставшая. И мне что-то неудобно стало - ушел.

Еще раз мы собирались увидеться в 74-м, в октябре, когда они - Таганка - приехали в Питер со спектаклем, жили в «Астории». И Володя меня пригласил - хотел с Золотухиным познакомить. Я прибежал вечером к ним в номер, а там записка: «Извини, мы уехали на похороны Шукшина…» Так что встречались мы не часто. У меня - своя тропа. Пусть она где-то и близка была к Володиной, а все же другая. У меня больше добра, нежности, тепла, лирики, эротики даже.

- Все же к фестивалю вернемся…

- Да, я тогда-то, три года назад, обиделся все же. Но тут - один звонок, другой. Понял - теперь все серьезно. И приехал! И не пожалел. Мне здесь очень хорошо и тепло. Многих ребят я уже видел на Соловецких островах, на тамошнем фестивале. А здесь я с ними вошел в общий круг. Я теперь и за свой счет с удовольствием сюда приеду. Деньги - это не так важно. Я знаю, что меня встретят и мне будет хорошо. Я тут еще и друга нашел - Алексей Аполинаров. Удивительно теплый человек. И песни прекрасные. Думаю, Леша - одно из украшений нынешних Дней Высоцкого на Кольской земле. Надеюсь, мы в следующий раз снова вместе и припремся!

Бардовский стаж - 60 лет

- Александр Николаевич, а когда к вам песни пришли? Вы учились в Нахимовском, тогда уже начали писать?

- Именно в Нахимовском, лет с тринадцати. Но всерьез - с пятнадцати, с 1950 года, когда мама мне подарила гитару. Я не просто уже что-то напевал, а на гитаре себе подыгрывал, и две мои песни - «Ночлег в пути» на стихи Бернса (ее потом много лет пел Евгений Клячкин) и есенинская «Какая ночь, я не могу…» пошли в народ, их стали петь. У меня, кстати, тогда не было книг Есенина, только в списках его читал, потому в песне и куплеты сдвинуты, в неправильном порядке идут. Потом было много музыкальных зарисовочек… На два года старше меня в Нахимовском учился знаменитый в будущем джазист Юра Вихорев, и мы часто с ним вместе играли в актовом зале училища.

Стаж у меня сейчас 60 лет. Первым бардом был, конечно, Анчаров, он уже в 47-м написал какие-то песни. А я считаю себя вторым. Но по количеству произведений у меня несомненное первенство. У меня две с половиной тысячи песен.

- Говорят, вы как-то дали зарок, что будете каждый день писать хотя бы одну песню?

- Да, было такое. Но это - мальчишество, несерьезно и никому не нужно. Важно писать постоянно, как спортсмену, поддерживать себя в форме. Только вдохновение появилось - писать. И я, в общем, рад, что у меня так много песен. Гиннесс, его представители уже приходили. Но у них очень суровые условия - там нужна оркестровка, перевод, подстрочник. В общем, нужно нанимать пять-шесть человек, года три оплачивать их труд, чтобы выполнить все требования. А иначе - ничего не получится. Хотя в этой конторе обо мне знают… Я - самый плодовитый на земле автор этого песенного жанра: слова и музыка, исполнение.

- Вы, кажется, были первым, у кого звание «автор-исполнитель» появилось в трудовой книжке?

- Да, да-да-да. Так и было, с 1969 года в Курганской филармонии работал официально как автор-исполнитель. Я всегда об этом мечтал. Очень любил Вертинского, Козина и не понимал, почему этого нет в наше время, почему - только у костра? Почему не на сцене? И стал пытаться проникнуть на эстраду, легализоваться на ней. И все - безуспешно. Кричали: «Вы же не композитор! Вы - не поэт! Не член Союза! Вы - никто!» Помню, тогда писали о Городницком в какой-то статье: «Он ведь ученый, какое он право имеет писать песни?»

По соседству с Бродским

- А вы кем тогда работали?

- После Нахимовского - не хотел быть моряком, окончил юрфак, отработал следователем два года в Тосненском районе под Ленинградом, а потом понял - я должен писать песни. И пошел решительно в песню. Но ведь тогда нельзя было не работать - тут же тунеядцем признают. Приходил участковый и говорил: «Если через три дня не устроитесь на работу, мы вас посадим…» А тут еще вышел указ о тунеядцах. Первым выслали Бродского. Мы с ним встречались регулярно в одной компании на Плеханова, 6.

- Это группа «Горожане» - Рейн, Довлатов, Найман и другие?

- Нет, совершенно иная. У моего приятеля-барда был брат, который учился на режиссера, у него мы и собирались. Там постоянно бывал и я, и Бродский. Две комнаты: в одной - поэты и режиссеры, а в другой - я и другие ребята попроще, с девочками. Бродский был очень маленький, рыжий, неприятный. Я ж не знал, что он потом станет Нобелевским лауреатом! Мало с ним общался. Иногда сидели вместе, стихи какие-то заумные и прочее. Правда, мне тогда безумно нравились его «Пилигримы» - Клячкин уже написал на эти стихи песню. И вот, когда Бродского сослали на Север, мне ребята сказали: «Вторым будешь ты». Вроде как разнарядка имелась на город: выслать одного - поэта и одного - барда. И тут же пошли статьи в газетах: «Бездарный Лобановский» и так далее. В «Смене» была статья «Бард жаждет славы»: «Его медовый тенорок донесся до пролива Лаперуза». А что я мог? Терпел. Сочинял и пел. А иногда - убегал.

- И так вы попали в Апатиты?

- Первый раз уехал на Балхаш в 1966 году. А потом вернулся осенью, ко мне - опять участковый. И тут уж я сбежал в Апатиты. Это время - одно из изумительных в моей жизни. Прекрасные Хибины. Озеро огромное - Имандра! У меня тут еще и выступления были. В Кольском отделении Академии наук. А потом никак пригласить не могли, представляешь?! Прошло сорок лет, прежде чем я сюда вновь приехал. Хотя песню мою «Апатитяне» поют до сих пор: «Друзья мои, апатитяне, Мы заявляли много раз…» и так далее.

Поработал, мне понравились Апатиты, был убежден, что буду ездить сюда постоянно. А потом, именно здесь я написал две самые великие свои песни: «Бабье лето» и «Баллада о свечах»:

Дождь притаился за окном,

Туман поссорился с вождем

И беспробудный вечер,

И беспросветный вечер.

О чем-то дальнем, неземном,

О чем-то близком и родном,

Сгорая, плачут свечи.

- «Баллада о свечах», пожалуй, самая известная ваша песня… А как вы ее написали? Какой-то конкретный повод был?

- Наброски у меня появились именно здесь - в Апатитах. Но еще неоформленные, незавершенные. Просто ходил, наигрывал что-то на гитаре, бредил, в общем. Потом поехал домой. А у меня был друг, который фактически сделал Лобановского бардом, заставил читать, привил вкус к хорошим стихам. Эллочка Богомолова. Удивительный человек. Я ей на день рождения дарил свои песни. А тут у нее очередной день рождения, а у меня песни-то нет. И я вспомнил ту вещь, которую все напевал, а доделать не мог. С утра сел к роялю, а вечером песня была готова - та самая «Баллада о свечах». А тогда пастернаковские стихи «Свеча горела на столе…» мы еще не знали. Так что это моя находка космическая - образ оплывающей, плачущей свечи…

В Австралии «Баллада о свечах» очень популярна. Едва ли не национальный гимн. Ее даже школьники и студенты там поют. Меня туда приглашали - три месяца гастролировал. Был и в Америке. Американец Энтони Анемони - славист, знаменитый специалист по Серебряному веку, увлекся нашей авторской песней. Он захотел, чтобы я приехал к ним, сказал так: «Я хочу пригласить вас в Америку. Я вас послушал: вы не орете, не хрипите, поете интеллигентно, и мелодии у вас очень красивые, и образы хорошие…» И пригласил - в 1990-м. И я восемь месяцев провел в Соединенных Штатах. Именно там узнал о распаде Советского Союза. У меня ностальгия там началась. Я понял, что это не сказки: ни вина, ни баб - ничего не хочешь, только - домой!

Нежные вещи Заболоцкого

- А музыка «Очарована, околдована…» как была написана? Вы так любили Заболоцкого, его стихи?

- Я был с ним знаком. Мы как-то сидели в общей компании, Эллочка Богомолова меня туда затащила. Заболоцкий приезжал в Ленинград как переводчик - его тогда не печатали, но переводы делать дозволяли. Это к тому же еще и хорошо оплачивалось. Он нормально жил: дача в Переделкине, молодая секретарша, к которой он, кажется, был неравнодушен. Он писал в ту пору и оригинальные стихи - «в стол», такие нежные, лиричные. «Очарована, околдована…» - одна из этих нежных вещей. Я слышал ее в исполнении автора и записал - с голоса. Она у меня лежала, я что-то напевал, когда перечитывал. А там у меня любовь случилась, главная, наверно, в моей жизни, с девочкой потрясающей из-под Самары, Галей Терентьевой, красавицей-школьницей. Она меня бросила, я хотел ее удержать и написал «Очарована, околдована…» - музыку на стихи Заболоцкого. И почти сразу стал петь ее на концертах.

И тогда семь моих песен включил в свой репертуар знаменитый исполнитель блатного фольклора Аркадий Северный, из них, кстати, только одна была уголовная - «Тюремная величальная». Мне прислали запись его концерта, на котором Северный сказал: «У нас немного в России великих бардов, которых звали Александр: Александр Вертинский, Александр Городницкий, Александр Галич и - Александр Лобановский…» Впервые я такое о себе услышал! Меня же не признавали. Клубы самодеятельной песни и иже с ними, включая знаменитый «Восток». Кто только у них не выступал, а меня никогда не приглашали. Считали сексуальным маньяком, недостойным…

- За пять ваших жен, наверное?

- За то, что писал сексуальные песни! Таких же не было совершенно. «Я секс, секс, сексуально озабочен, я секс, секс, сексуально огорчен…» - это же я стал петь. Еще «Сексуальный штопор» - песня, которую я до сих пор пою. А в СССР ведь секса не было… А я считал, что об этом и можно, и нужно петь. Никакой пошлости, но - шутка, чувство меры и - можно петь. Сейчас-то очень пошло все это делают. Чувство меры утрачено.

- А как получилось, что еще в 70-е ваши пластинки выходили на Западе?

- Да, но нам же не платили ничего. Вышла и вышла. Легендарный французский шансонье Лемарк выпустил мою пластинку во Франции. Мне Никита Богословский об этом сказал. Я поступил в институт культуры, и он к нам приехал - на творческий вечер. После него - бегу за ним, он же - великий. Догнал, начал что-то лепетать в восхищении, а он мне: «А вы кто такой?» Назвал себя. Он оглядел меня и говорит: «Это - «Свечи…» и так далее…» Киваю. А он: «Могу вас порадовать. Лемарк издал вашу пластинку…» Франсису Лемарку я очень благодарен. В 64-м он приехал в Россию на гастроли со своим ансамблем. И обком комсомола тогда в Ленинграде сделал встречу с лучшими бардами города. После концерта они приехали в кафе «Белые ночи», и мы - Вихорев, Городницкий, Клячкин и я - исполнили по одной песне. После этого мы к нему подошли, и он сказал несколько слов на хорошем русском о каждом - своеобразную характеристику дал. Мне он сказал: «Вы, Саша, давно бы в Париже были знаменитым шансонье…» С тех пор я решил, что буду только бардом, ни на что это занятие не променяю.

Фото:
Александр Лобановский.
Дмитрий КОРЖОВ