Как так случилось, что этот мальчик с Арбата (родился в знаменитом доме - том, где «Зоомагазин», воспетый Окуджавой), выпускник Гнесинки и Литинститута, москвич от пяток до макушки, написал о Русском Севере, в том числе нашем, мурманском, может быть, лучше, чем кто-либо другой? Объяснить, как это произошло, я не возьмусь. Это, наверно, дело Божье - из тех чудес, того многого, «что и не снилось нашим мудрецам». Но что есть, то есть. Основанные на беломорско-архангельско-мурманском материале рассказы Юрия Казакова и его книга очерков «Северный дневник» - безусловная классика русской литературы, в один ряд с которыми разве что северные вещи Федора Абрамова или Василия Белова можно поставить.

Юрий Казаков, без сомнения, один из лучших русских прозаиков второй половины прошлого века. С точки зрения стиля, на мой взгляд, безусловно, лучший. Может быть, лишь Паустовский, к которому Юрий Павлович относился как к учителю, где-то рядом. То, что Казакова совершенно не знает современный читатель, не знает и не читает, на мой взгляд, совершенно естественно, объяснимо. Казаковская проза медлительна, протяжна, как правило, бессюжетна и почти лишена внешнего действия - он пишет периодами, раздольно, по-русски. Его рассказы порой - совершенно без диалогов, один авторский текст. Но какой! Как автор видит и чувствует все вокруг - каждую детальку подмечает, ни одна подробность - живая, говорящая - от него не ускользает. Не ускользнет и от нас с вами, если, конечно, читать внимательно, без спешки, как и должно читать настоящую русскую прозу.

К сожалению, судя по всему, читательской любви Казакову очень остро не хватало и при жизни. Как он однажды, рассказывая о книжных базарах, в которых участвовал, с горечью признался собеседнику: «К моим коллегам подходят за автографами, даже толпятся вокруг, а я один, как перст, будто все мною изданное проваливается куда-то…» Что поделаешь, рядовой читатель жаждет динамики - погонь, драк, приключений. Всего этого у Казакова нет. И все же…

Да, внешнего действия нет, оно не на виду, а внутри, на уровне характеров, обстановки, пейзажей, в которых автор не столько о природе рассказывает, сколько о людях, - часто окружающий мир помогает Казакову точнее, пронзительней, четче передать переживания героев. В его тщательных описаниях реки, воздуха, свежепахнущей травы, тумана и утренней сырости скрыто таинство жизни, тревожно изменчивой - то радостной, то бесконечно и вместе с тем так пленительно печальной, даже - горькой, как в одном из лучших казаковских рассказов «Трали-вали».

В его прозе очень много запахов. Казаков плохо видел, но очень остро чувствовал запахи - словно сила зрения ушла в обоняние. Вот и в рассказах его - запахов тьма. Тьма не тьма, но палитра-то точно - он ими, как красками, пользуется, причем с увлечением, любовно.

В достатке, кстати, в его рассказах и музыки - все ж таки выпускник Гнесинки по классу виолончели, никуда не денешься. Его проза и по архитектонике, по самому своему строю очень мелодична. Но и внутри, в самом действии, содержательной ткани многих рассказов Казакова нет-нет да зазвучит так любимый им джаз. Он как-то в дневнике написал о нем безжалостно и, как может показаться сначала, не совсем справедливо: «Джаз поет все о смерти, все о смерти - такая тоска! Но жизнь. А он - все о смерти». Однако, когда слушаешь, к примеру, Армстронга, понимаешь, что джаз все-таки не только о смерти поет. Хотя по большому счету, думается, Казаков все же прав. Очень близко в джазе - большом, настоящем - жизнь и смерть. Так же и в казаковской прозе все это очень тесно, рядом: печаль и радость, смех и слезы, любовь и нелюбовь, жизнь и смерть. И печали все-таки больше…

Что же до Севера, то сюда он впервые приехал в 56-м и с ходу влюбился - не только в исполненную сдержанной красоты нашу природу и людей, но - в сам язык поморов, как признавался он сам годы спустя: «Окунувшись в поток настоящей, живой речи, я почувствовал, что родился во второй раз. Бога ради, не воспринимайте это как красивость. В жизни каждого человека есть момент, когда он всерьез начинает быть. У меня это случилось на берегу Белого моря, терпкого от водорослей, от резкого, непривычного, неповторимо морского запаха. В этих краях каждое слово обживалось веками…»

Именно Казаков привез на Беломорье Евгения Евтушенко. «Мы были вместе в Архангельске два раза, - писал он позже. - И оба раза на нас обрушивалось столько впечатлений, что мы прямо-таки стонали от наслаждения, клянясь друг другу не забывать Север. И рад еще был просто за поэзию, потому что Евтушенко после многих своих американских и парижских стихов написал потом обширный цикл стихов о Севере. «Ночи Архангельска - сплошное быть может...», «Она из Амдермы кричала, сквозь ветер, льды и лай собак...» Будь моя воля, я бы посылал по очереди на Север всех самых талантливых московских поэтов и прозаиков...»

О первой их поездке мне рассказывал сам Евтушенко - с огромной благодарностью к Казакову за то, что тот его вытащил из Москвы, открыл поэту, в ту пору больше ездившему за рубеж, а не по родной стране, то, что сам уже достаточно хорошо знал и любил. Евгений Александрович тогда говорил о Казакове не только как о близком друге, но и как о писателе, опять же, может быть, лучшем русском прозаике второй половины двадцатого века. Обмолвился с грустью: «Сейчас таких нет…»

А какой Мурманск у Казакова удивительный… Не очень, правда, главному нашему городу повезло, он в прозе Юрия Павловича полновесно встречается всего пару раз - в рассказе «Проклятый Север» и в «Северном дневнике», в очерке «На Мурманской банке». Но, как говорится, эти встречи стоят многих иных. Какое в очерке дивное описание города в полярный день!

И обстановка, и люди Мурманска шестидесятых, тогда еще рыбного в полном смысле этого слова, но вполне узнаваемого и теперь. Вот вам кусочек, послушайте, о людях, что его окружали в управлении тралового флота: «...с нашивками, в фуражках и просто в беретах, пижоны с перстнями и бородатые, стриженные и с челками, в ватниках и цветных заграничных рубашках…». А дальше - город, отрывочек немаленький, но он стоит того, чтобы процитировать полностью, пусть и с некоторыми купюрами: «Вот я вписан в судовую роль…брожу по пустоватому светлому Мурманску, но меня все тянет в порт, я иду туда и едва вывертываю из-за угла к какому-то причалу, сразу бросается в глаза мне высоко задранный нос траулера… Веет кругом крепкий запах рыбы, досок, снастей, воды. Красные скалы на той стороне залива мощно возносятся к небу. Дымят, рявкают, сходятся и расходятся, стоят у причалов, медленно вытягиваются или, наоборот, втискиваются сотни траулеров, сейнеров, рефрижераторов, буксиров, ботов и катеров…

А ночью мы стоим на рейде, посреди залива. Мы еще не в море, но уже и не в городе… Город же светел и велик, раскинулся по сопкам, но нас нет в нем. Там наша прежняя жизнь, ставшая для нас уже как бы воспоминанием, историей…»

Вообще, Русский Север для Юрия Казакова - явление особое, едва ли не священное, он к нему относится даже не с нежностью, но с трепетом. В его прозе Север - и наш, мурманский, но в первую очередь архангельский, - это жизненное пространство, исполненное удивительной чистоты, пронзительной, как полярный день, ясности и - силы. Он, повторюсь, был очарован им с первой своей поездки, и это очарование, восхищение и преданность природе и людям Севера сохранил до конца жизни.

Фото:
С Константином Паустовским. Дубулты. 1958 г.
Дмитрий КОРЖОВ.