Таким я его не помню. Это снимок из той поры, когда голос его «в залах гремел, как набат, площади тряс его мощный раскат». Он целиком принадлежит той эпохе, когда поэты не только собирали стадионы, их не только слушали, к ним прислушивались, их слово, их голос были важны для всех - от невзыскательной домохозяйки до всемогущего генсека. Мы познакомились, когда Евгению Евтушенко было уже 75, и это был первый его визит в Мурманск. Но силы, жизненной энергии в нем имелось еще в достатке.

«Я сам - шестидесятые!»

Мы общались целый день - сначала на пресс-конференции, на которой я вдоволь потерзал классика неудобными вопросами, после чего Евтушенко, когда я провожал его до номера, сказал: «Еще раз назовешь меня эстрадным поэтом, перестану с тобой разговаривать...» - сказал так, словно мы прежде делали это (разговаривали) едва ли не каждый день.

Потом был чудесный концерт в областном драматическом театре, а затем вечер в Ассоциации творческих союзов. Последний начался для меня неожиданно: пришел, снимаю куртку в прихожей, и вдруг кто-то сзади закрывает мои глаза ладонями. Оборачиваюсь, а там - Евгений Александрович со словами: «Мне однажды вот так же Коля Рубцов сделал...». Потом полуночные разговоры обо всем на свете - они есть, сохранились на пленке, был там человек с видеокамерой. О чем говорили, можно узнать и из моего большого очерка «Пижон, мальчишка, классик». Несколько отрывков из него использую и здесь:

«В Ассоциацию творческих союзов Евтушенко пришел после своего концерта по приглашению ее руководителя прозаика Бориса Блинова - пообщаться с мурманскими писателями. Было это совсем поздним вечером. Евгений Александрович, вроде бы и усталый, но привычно энергичный, живой, эмоциональный, кивает мне почти как старому знакомому, садится за стол напротив и спрашивает:

- А теперь признавайся, какие у тебя ко мне претензии? Я заметил, что тебе не все нравилось из того, что я говорил и читал...

- Евгений Александрович, хотите, вопрос задам, который на пресс-конференции не задал? Только без обид, договорились?

- Задавай!

- А вы сами осознаете, что ваши последние стихи заметно уступают тем, что написаны в юности?

Мы разговаривали в комнате, заполненной людьми, - там были и московские коллеги Евтушенко, создатели и исполнители рок-оперы «Идут белые снеги...», и мурманчане - поэты, прозаики, художники, фотографы, в общем, те, кого мы привыкли называть творческой интеллигенцией. И почти все эти люди принялись убеждать - и меня, и Евтушенко, что сказанное - неправда. Евгений Александрович вышел из положения очень достойно, спокойно так спросил, нежданно перейдя на «вы»:

- А вы последнюю мою книгу читали?

- Нет...

Евтушенко разводит руками: мол, о чем тогда говорить? Да, последний его поэтический сборник «Стихи ХХI века» я не читал, но произведения из этой книги и читать, и слышать приходилось. Звучали они и в Мурманске - выступление мэтра в облдраме именно на них было основано. Евгений Александрович - профессионал и стихи делать умеет. Однако то, что они слабее классических - «Свадьбы», «Окно выходит в белые деревья...», «Идут белые снеги...», многих других, написанных, когда автору было не так много лет, как сейчас, мне, казалось очевидным для всех, кому не надо объяснять, что такое настоящая поэзия. Пытаюсь донести это до знаменитого гостя, рассказываю о давнем споре на семинаре молодых поэтов в Москве, где разговор зашел о тех стихах, которые останутся: нас не будет, а они - будут жить.

- И что же, от меня ничего не останется? - чуть иронично, с игривым таким прищуром откликается Евтушенко.

- Многое останется. Многие стихи! - отвечаю я. - Но все они были написаны очень давно.

Он только грустно улыбается в ответ. По всему видно, не верит...»

«В какой-то момент у меня возникает чувство нереальности происходящего... А как может быть иначе, если спрашиваешь сидящего напротив, лоб в лоб, человека: «А Альенде вы знали?» - а тот отвечает:

- Да, конечно. Это был прекрасный человек.

- А Кеннеди?

- Только Роберта...

Да уж, действительно, будто с эпохой говоришь, как сам он - громко, задорно - отвесил мне утром:

- А что мне тосковать? Я сам - шестидесятые! Живые!»

Солдат без страха - не солдат

«- А страшно вам бывало?

- Конечно. Мне ведь и под бомбежками бывать приходилось. Человек, у которого нет чувства страха, ненормален... Суворов еще говорил, что солдат без страха не может быть настоящим солдатом. Помню, я написал стихи «Танки идут по Праге» и отправил телеграмму в поддержку правительства Александра Дубчека. Протест был против нашего государства, разрушившего надежды на социализм, скомпрометировавшего эту идею на многие годы. И мы тогда даже сожгли какие-то книжки нелегальные. Сейчас они напечатаны, а все-таки жалко... Да, было страшновато. Но что делать?! У каждого человека есть страхи, но не нужно их бояться. Надо уметь с ними обращаться, держать их в руках. И когда выбираешь между страхом и совестью, нужно выбирать совесть... Иначе потом она замучит...»

« - Вы как-то назвали себя «гибридным животным», воспринявшим, впустившим в свои стихи многие направления русской поэзии. А кто вам все-таки ближе из русских поэтов, кого перечитываете?

- Абсолютно близкого нет. А перечитываю... В интимном, очень личном плане, да? Не знаю, пожалуй, Пастернака. У него, правда, я больше не поэтике учился, а нравственности. Мне он очень нравится как человек. Кроме того, он дал мне замечательный совет, которым я воспользовался. Не предсказывать свою гибель. Он с нежностью говорил об ушедших друзьях - Володе и Сереже, Маяковском и Есенине, предсказавших свою смерть. Сила слова такова, что оно, слово, вольно или невольно толкает человека исполнить предначертанное. Я вообще считаю, что поэт не имеет права каркать, предрекать плохое. И обманывать нельзя, говоря о всяческих розовых горизонтах: если вступишь в такой розовый туман, то можешь грохнуться в пропасть, полную змей и черт-те чего. С другой стороны, и каркать нельзя, нельзя людей обессиливать, надо давать им какую-то форточку-надежду. Самый любимый мой афоризм Камю: «Любая стена - это дверь». Вот это замечательно. Вы можете пробить эту дверь - своей волей, напором, проломать насквозь, или - попросту открыть. А безвыходных ситуаций нет. Именно поэтому я больше всего ценю у себя поэму «Голубь в Сантьяго». Это - лучшее из того, что я написал. Она спасла сотни жизней, а может быть, и гораздо больше, судя по письмам, которые приходили ко мне из разных стран мира.

- А что вы любите?

- Недавно открыл для себя Земфиру. Первые ее пластинки не понравились, не произвели впечатления. А тут - сходил на ее концерт. Тошнит уже от наших популярных передач - новогодних и прочих. Это жутко, страшно. А Земфира - образ девчонки-лимитчицы, откуда-то из барака, которая хочет быть собой. Озорная, мятежная. В ней есть то, что мне нравится в людях. Она мне гораздо ближе, чем батальоны нашей попсы, захватившей и радио и телевидение. Я не идеализирую ее поэзию, но обязательно напишу о ней стихи.

Слушаю Евгения Александровича и восхищаюсь. Сколько же в нем жизни! Любопытства, любви к ней, удивительного для его возраста мальчишеского азарта, легкости. Кто-то поинтересовался рецептом его молодости.

- Что делать для этого? От людей не прятаться. Мне говорят: «Ты хоть бы отдохнул...». Я не знаю, что такое «отдохнул». Если бы я не читал людям стихи, меня бы, наверное, уже и не было. Ты ведь, когда читаешь стихи, не только отдаешь, но и получаешь энергию. Любовь - это энергия. У них искрит в глазах, и у меня начинает искрить. Я людей делаю в какой-то степени моложе, как мне сказал один восемнадцатилетний парень. Но и они меня делают моложе.

Общаться с Евтушенко весь тот долгий день (разошлись мы глубокой ночью) было в радость. Однако встреча наша могла и не состояться. Причина - самая банальная и пошлая: по дороге на пресс-конференцию вместе со съемочной группой ТВ-21 застрял в лифте. Удивительная гостиница «Меридиан»! Что и говорить - конгресс-отель! Тридцать минут ждали, когда добрые дяди и тети наконец вызволят нас из заточения. Опоздали, к счастью, самую малость. И тут же вопрос мэтру от Тани Тимошенко:

- А вы попадали в подобные безвыходные ситуации?

- Точно в такую же - в Австралии! - готовно отвечает Евгений Александрович. - Там я застрял в лифте с очаровательной женщиной, когда-то давно уехавшей из России, хозяйкой обувного магазина. Это было великое счастье. Мы очень с ней подружились.

- Вы были вдвоем?

Евтушенко отвечает, сладко, едва не жмурясь от удовольствия:

- Мы были вдвоем... Два с половиной часа, пока нас оттуда не извлекли.

«Я впервые в Мурманске, и - спать?!»

- Мы сейчас в лифте вспоминали ваше стихотворение «Долгие крики» - о перевозе через северную реку, где кричи не кричи - никто не услышит. Что для вас вообще Русский Север?

- Я недавно был в Уренгое. Там несколько лет существует ресторан «Северная надбавка», названный по моей поэме. Он меня поразил. Директор этого ресторана - гений коктейлей. И кухня там замечательная, но как она делает коктейли! И там висят цитаты из моей поэмы... Кстати, по этой поэме было принято решение министерства пищевой промышленности о выпуске баночного пива. И в 74-м появилось первое советское баночное пиво - «Золотое кольцо». Выпустили пробную партию. И мне привезли постановление о производстве и первый ящик такого пива. Сейчас в музей его передам. Неплохое пиво, представь! Сначала у нас все хорошо, потом - плохо...

- Так что же, Русский Север для вас - только баночное пиво?

- Да нет, конечно. Это, в первую очередь, самопознание. Он не разведан.

...А потом были концерт и посиделки в Ассоциации... Споры, немного хорошего французского вина и даже - напоследок, «на сладкое» - чтение стихов.

- Дима, заканчивай, Евгению Александровичу осталось спать четыре часа, - ворчит здешний хозяин Борис Блинов. И добавляет саркастически: - Любитель поэзии...

Евтушенко смотрит на хозяина непонимающе:

- Я впервые в Мурманске, не знаю, буду ли еще - и спать?!»

Уже в самом конце, уже около часа ночи, Евгений Александрович попросил почитать свое. Я прочел «Далекую песню», еще что-то. Он похвалил, но заметил: «Погубят тебя неточные рифмы...». На том и простились. Главное, что осталось, ощущение тепла, света и - быстроты: реакций, смены настроений, желаний. Огонь - поэзии, жизни - в нём был очень ощутим, грел, а порой и обжигал. Думаю, так было до последнего его часа. Еще, думаю, его уход - это некая черта, которая подведена под советской литературой второй половины двадцатого века. Ушел последний ее классик.