Новогодние громкие дни прошли по городу, помогая выбрести из полярной зимы. И церковные праздники, и гражданские даты были отмечены с особым старанием, салюты едва ли не через день озаряли небо. Но все же один знаменательный для города день - первого января, сорок лет назад, был образован "Севрыбхолодфлот" - остался без внимания. Может быть, оттого, что праздновать, как оказалось, нечего. Такой организации в городе больше не существует. Чуть-чуть до сорокалетия не дожила.
В ноябре произошло собрание акционеров - заочное, есть, оказывается, и такая юридическая форма. То есть людей не собирали, а просто разослали им бланки с одним пунктом: "Об изменении юридического адреса". В бланке значится: "Санкт-Петербург, Речной проезд, 3". Там, надо понимать, официально находится то, что осталось от "Севрыбхолодфлота", мощной, когда-то передовой рыбной державы, опиравшейся на мурманские причалы. Таких значительных рефрижераторных флотов ни в России, ни за пределами больше не было.
Фирма, в которой обитают наиболее достойные транспорта, носившие имена наших славных капитанов Лазарева, Чурилова, Кузьмина, теперь переименована в "Интербалт Круинг". И названия судов стали другими: "Сальвадор", "Монтеррей", "Босфор" - будто во второй раз похоронили капитанов. И никто ведь не сказал громко, что за это святотатство когда-то придется отвечать.
Серьезный флот, он ведь не только работу предоставляет морякам, ловит рыбу, кормит людей, город, но и имеет возможность претворять свои усилия, как сказал поэт, "в пароходы, строки и другие долгие дела". Дел этих у СРХФ было достаточно. Можно смело вывесить мемориальную доску на здании Ледового дворца: "Построен по инициативе и при участии "Севрыбхолодфлота". И клуб юных моряков "Альбатрос", известный по стране, своим существованием обязан был ему. Впишем сюда же множество хоккейных дворовых площадок и участие в разнообразных благотворительных акциях на пользу города. В частности - капитальный ремонт помещения Ассоциации творческих союзов. Причем независимо от смены руководства, внутренней дружбы-вражды, флот продолжал осуществлять эту благотворительную программу. Ассоциация началом своего обустройства обязана Альберту Леванову. Завершена работа была флотской бригадой по непосредственному распоряжению Владимира Блинского.
Имя основателя, первого начальника флота Георгия Михайловича Бородулина, вытесано в камне на стенде среди других почетных граждан города. Имени последнего начальника флота (именно начальника - не владельца) Альберта Филипповича Леванова стараются громко не называть, он в тюрьме. Недавно перевели его в Мурмаши, ближе к Мурманску. Скоро, даст бог, ему выходить.
Не ставлю целью разбираться в сложной, неоднозначной ситуации вокруг него. Но не сожалеть о флоте, которому отдана жизнь, не помянуть его сорокалетие было бы грешно, не в традициях и самого флота, и города.
Осень 1964 года. Отец, покряхтев, пошел вместе со мной, студентом, к начальнику "Мурмансельди" Георгию Бородулину, чтобы выполнить мою просьбу - устроить в море. Медкомиссия "по глазам" не давала мне "добро". Но иного пути, кроме моря, я тогда для себя не видел и уговорил отца замолвить словечко. Бородулин работал вместе с отцом в конце войны в Кольском тресте механиком, а к этому времени стал знаменитым на Мурмане флотоводцем. Когда мне дозволено было сказать, я решительно предложил себя в качестве бесплатной рабочей силы. Готов, мол, только за харчи работать. Но флотоводец пренебрег моей решимостью, позвонил куда надо, и через час уже известный кадровик "Сельди" Гудков, просмотрев мои документы, дал мне направление на "Атлантику". Как я потом понял, вне штата. Штат там был уже набран, но перечить Бородулину никто не решался. Вот за время моего первого рейса и произошло знаменательное для Мурманска событие. Вернувшись в январе, я уже вместе с судном числился не в "Мурмансельди", а во вновь образованном "Севрыбхолодфлоте", как бы вплыл туда с ходу. Так что с полным основанием могу сказать, что на флоте с первого дня.
А в ноябре 2004-го, месяца два назад, вдруг позвонил Стас Ямщиков, последний начальник отдела кадров СРХФ и сказал с непонятной обидой: "Борис Николаич, когда зайдешь трудовую книжку забрать? Ты один у нас остался!"
За флотом были еще небольшие деньги за последний год моей работы и, чтобы окончательно подвести черту, пришлось идти в главное здание. Я надеялся попасть к Блинскому, нынешнему владельцу флота, как считается среди плавсостава, с которым был знаком давно. Но на этаже администрации сидел сытый, раскормленный охранник. Минуты три он выяснял мой статус, вертел паспорт в руках, куда-то удалился и очень недовольный вернулся и назвал уже слышанную раньше фамилию и кабинет.
Встретил меня гладкий, хорошо стриженый мальчик в тысячедолларовом костюме. Разговаривал он с выражением неимоверной скуки на лице:
- Нет на флоте денег и не будет... Ну и что - увольняетесь? Не мы этот флот в дыру загнали. Мы приехали его спасать.
У "спасателя" были изысканные манеры. Говорят, не то Йель закончил, не то Гарвард.
- У вас есть право обращаться в суд, вы можете нанять адвоката. Можете ругаться, сколько хотите, а можете хранить молчание, - с легкой иронией отвечал он на мои возбужденные возгласы, будто американский полицейский арестованному преступнику.
Я вышел из кабинета. Охранник отдал паспорт и проводил недовольным взглядом.
Прощаясь с конторой, я прошел по этажу механико-судовой службы.
Не хлопали двери кабинетов, не слышно начальственных голосов. Родные, потертые телами "резервистов" стены хранили молчание. Ох, сколько же людей о них перетерлось. Какие парни были, какие мужики, форварды! Воскресить бы их голоса. О господи, воскресить бы их самих! Безвременно ушедших в последнее десятилетие. На фоне этой беды все неприятности прошлых лет казались перистыми облачками. За сорок лет я провел здесь больше времени, чем в своей квартире. Воспоминания наплывали чередой и даже самые печальные из них представлялись сейчас, как простые семейные неурядицы: ну подумаешь, не дали судно, но дождался, получил другое. Или визу закрыли, помытарили год на каботаже, но потом-то - опять на Кубу.
Могли ли мы тогда подумать, что флот вообще исчезнет, растворится в ходе преобразований, и тысячи флотских парней пойдут по стране с протянутой рукой, еще сохраняя вначале морской гонор, флотское достоинство, тратя скопленные деньги, а потом, не выдержав уныния, станут искать утешения извечным русском средством-способом: "Веселие Руси есть пити". Сотни из них скоро, смятые обстоятельствами, уйдут навсегда, унося с собой мучительное чувство обиды, растерянности, бессилия выброшенного из жизни человека. Череда смертей в последние годы поражает воображение. Вот с этим уже не смириться никогда, и никогда этой трагедии не простить, не оправдать, сколько бы ни говорили обратное молодые сильные прогрессисты, сумевшие уцепиться за новый порядок.
Покидая здание, я почувствовал, что проиграл. Проиграл по-крупному, пытаясь соблюсти тот порядок жизни, чести, который приобрел за полста лет. Проиграл вместе с городом, не обнаружившим ни власти, ни желания помочь флоту, который в свое-то время городу помогал. Проиграл вместе с ребятами, в шестидесятых, семидесятых пришедшими на флот и потом упустившими власть, соблазнившись на посулы, или будучи задавленными обстоятельствами. Мы все уступили злу.
Консервированные условия, в которых мы существовали, не готовили нас к равноправной борьбе добра и зла. "Добро превыше, и оно восторжествует!" Как такой христианский благовест мог возникнуть у поколения, помнящего культ и фашизм? Странно, религии не было, а христианские начала в прошлой жизни преобладали - так отсюда кажется. Многие ровесники сейчас без сомнения подписались бы под противоположным утверждением: не добро торжествует, а зло.
Флот заботился о стариках, и так было всегда, при любой власти. И при Леванове, и при Блинском тоже. Как отдельный организм флот выработал в себе черты характера, достойные похвалы, и старался их не переступить. Разрушаться они стали только вместе с гибелью флота, и то не все. Леванов заботился о стариках, держал для них из последних сил старые пароходы. Блинский даже сейчас, после развала, дал обществу пенсионеров СРХФ на треть больше денег, чем в прошлом году.
Как ветеран флота, думаю, что выражу не только свое мнение, если скажу, что со стороны конфликта у них до самого финала не замечалось. Блинский в глазах плавсостава вообще не существовал как серьезная фигура. В телефонной книжке флота его фамилия даже не значилась. Он смотрел на Леванова снизу вверх и полностью доверял ему во всех делах. Их отношения многим напоминали отношения отца с сыном. Хотя Блинский моложе лет на двадцать, они вместе проводили летние отпуска, общались семьями. Леванов всеми силами пытался приобщить партнера к делам флота. В разговоре со мной он по-отцовски сетовал: "Завод бы взял какой-нибудь. Хотя бы цех коптильный открыл. Ничего не хочет. Только бы деньги тратить". А денег много было, все не истратить. Блинский доверял Альберту Филипповичу рулить флотом по его усмотрению и к делам приближался, когда надо было выезжать за границу, при сделках поставить свою, совладельца, подпись на документ.
Приватизация давалась тяжело. Как и на большинстве предприятий, на "Севрыбхолодфлоте" ее процесс не отличался порядочностью. Приобретение ваучеров флотом стало на время едва ли не главным делом. Где угодно скупали по дешевке, и у "Детского мира", и за водку и оптом умудрялись - береговое начальство энергичным было и умелым. В то время как плавсостав полугодовые рейсовые зарплаты отдавал за свою долю. Дурной флотский кураж - "западло" считали рядовые моряки идти к барыгам и покупать ваучеры по дешевке - нет, только за свои, за кровные, и в полную цену. Что такое акции - никто не понимал; полгода проходил бесплатно - получил сто двадцать акций и был доволен.
А на берегу бушевали страсти. Кредиты, субсидии, махинации. Каждый хватал, как умел. Главное - взять. Как отдавать - думать некогда. Из кредитов и взращивался первый капитал. На кредиты брали ваучеры, благодаря им приобретались акции, то есть власть над флотом.
Плавсоставу этот ажиотаж был непонятен. Жили, как годами заведено, старались честь и совесть соблюдать. Не крали, не брали... А впрочем, кто давал-то? Брать надо было самому - играть с законом, рисковать, ходить по лезвию ножа. Не все хотели, не все умели, не всем должности позволяли. Леванову - позволяла. Он, естественно, хотел завладеть контрольным пакетом акций и стать единовластным хозяином флота. Пробойная сила, капитанский окрик, угроза увольнения помогали ему проложить к власти тропу. Но до контрольного пакета, несмотря на всю энергию, он не дотягивался.
Вдалеке от этих бурных страстей, на флотской турбазе, шла другая жизнь. Внешне она протекала как бы в праздности и вольготности, не обремененная сверхзадачей, которую решало флотское руководство.
Взяв отгулы за рейс, я поселился в домике Леванова (он предоставил мне такую возможность), доделывал свои литературные рейсовые писания. Жизнь текла слаженно, плодотворно. По утрам проверял донки на Туломе, и если попадал налим на уху, чувствовал себя героем.
Девяносто первый год, в стране полный развал, неразбериха, пустые магазины и очереди за водкой, в которых давили насмерть людей. Зима была холодная, голодная (теперь уже про это забывать начинаем). Чтобы как-то питаться, я перешел на раздельное питание по какому-то новому методу. Если ему следовать, то в идеале можно насытиться десятью изюминами в день. Работоспособность на такой диете появлялась дикая, работать хотелось не покладая рук. Основное время я сидел в домике, иногда ненадолго выбегал на лыжах в лес и опять к себе забирался за пишущую машинку. С местным народом почти не общался, директора турбазы в глаза не видел. Собака со мной рядышком жила, вот с нею и общался.
До центрального, директорского, дома было метров сто. Иногда оттуда доносились веселые, громкие голоса, музыка звучала резвая, слышался призывный женский смех. Отдаленная веселая жизнь турбазы меня не интересовала.
Как-то пришел позвать на гулянку пижонистый крепкий парень лет тридцати, по-хозяйски плюхнулся в кресло и заговорил, как со старым знакомым. То ли мы пересекались, то ли чуть-чуть не пересеклись с ним на какой-то плавбазе, где он пару рейсов ходил ремонтным механиком. Теперь бросил это неблагодарное дело и устроился директором турбазы. Он стал расписывать мне достоинства своей новой должности, а я, весь в тексте своей работы, косил одним глазом на печатный лист и думал нетерпеливо, когда же нежданный гость удалится.
Грибов, ягод в том году была тьма-тьмущая, и парень, воодушевляясь, стал расписывать фантастические проекты сказочного обогащения, на которые подвигла его здешняя жизнь на природе. Сейчас уже забываться начинает тогдашняя атмосфера, но в то время на фоне неожиданных сказочных обогащений тема сотворения капиталов была одной из излюбленных в разговорах. Я не поддержал его интерес, и парень, сожалея, меня покинул. Так я познакомился с будущим владельцем флота Владимиром Блинским.
Вечером мне еще раз о нем напомнили. Была пятница. Каждый уважающий себя большой начальник, как заведено было в застойное время, посещал в этот день собственную баню - расслаблялся. Альберт Филиппович Леванов отличался от остальных тем, что приезжал один и, поскольку алкоголь с некоторых пор он полностью исключил из своей жизни, подолгу не засиживался. Черная надраенная "Волга" ждала его под парами, шофер Владимир сидел за рулем, не вылезая при хозяине. Котельный Гриша, нагнав в парилке сто десять градусов к семи вечера, удалялся в главный корпус. Директора тоже не было. Альберт выходил из машины, глядел на лес, на звезды, высоко подняв голову, трогал чистый снег рукой без перчатки, глубоко вдыхал чистый воздух и скрывался за красиво обожженной дверью бани. Появлялся он примерно через час хорошо раскрасневшийся, благодушный, посапывающий. Ко мне так ни разу и не заглянул, что меня несколько задевало. Как-то не по-хозяйски: в дом впустил, а навестить не хочет - там подняться-то всего было на два пролета по досочкам - баню из коттеджа напрямую видно.
Голод все время чувствовался. Рыба в это время не ловилась. Треска из магазинов пропала, только скумбрия была по приемлемой цене, ею в основном и приходилась питаться. Ребята из обслуги жили активней. Гриша Котельный привозил с собой куски сала из флотской столовки и засаливал в алюминиевом корыте. Сало можно было брать без ограничения, что давало хорошей приварок к столу. И так как запасы мои подошли к концу, я отправился за ним в главный корпус.
Турбаза пела и плясала с каким-то нервным остервенением. В тот голодный год такие пиршества, время от времени устраиваемые, напоминали пир во время чумы. Красивые женщины, крепкие парни в синих сорочках сновали по коридорам и комнатам, пары обнимались без стеснения, не выпуская из рук сигарет с фильтром, которые в то время тоже были в большом дефиците. Прямо в холле был накрыт большой стол, уставленный роскошной едой и дорогими напитками. К нему подбегали, опрокидывали рюмки, на ходу закусывали и снова устремлялись в хоровод веселья. Никого из флотских знакомых я там не увидел. Но разобрал, что синие сорочки украшены милицейскими погонами.
- Мурмашинские гуляют, - сказал рядом Гриша Котельный. - Гуляй, рванина, от рубля и выше! - но к столу подходить не стал.
По коридору без шапки, поблескивая розовым черепом, в скромном расстегнутом пальто, будто сторонясь столь буйного веселья, двигалась невысокая фигура и заглядывала в приоткрытые двери. Я не сразу признал Леванова.
Он будто обрадовался мне:
- Ты с ними? Где Блинский?
- Нет, я сам по себе, - сказал я, почувствовав удовлетворение. - С легким паром!
В глазах его сквозило недовольство. Он сказал Грише отчетливо, с начальственным упором:
- Передай, чтобы в понедельник с утра был у меня.
Спустился по скрипучей лестнице, сел в "Волгу" и укатил.
- Все, сгорел пацан, - не скрывая злорадства, сказал пожилой Гриша подошедшим парням. По их довольным физиономиям видно было, что они не очень жалуют молодого директора. Впрочем, такая же отчужденная интонация звучала и в разговоре о Леванове.
Вообще, в разговоре о большом начальстве никогда благожелательной интонации не услышишь от простого человека. Начальник - он всегда чужой, недобрый и неумный. Самым лучшим из всех начальников и больше всего сотворившим добрых дел для флота и людей был Георгий Бородулин. Но при жизни ни одного теплого слова от подчиненных о нем я не услышал. Что делать, есть в людях такая черта... Те, кто творит добро, у большинства других вызывают почему-то неприязнь. Много раз это ставило меня в недоумение.
Мне тоже неприятно было, что на нашей флотской турбазе не моряки, а какие-то залетные люди пошли в разгул, и даже утешение почувствовал, глотая слюну, что молодого директора приструнят, а то и вообще уволят - шеф был крут при разборках.
Никто и помыслить не мог, как дальше станут развиваться их отношения. О том, что это была не просто разгульная вечеринка, а этап реализации крупного финансового проекта, завершенного Блинским, мало кто имел представление в то время.
Через несколько дней, встретив Гришу, я поинтересовался, не знает ли он, как прошла встреча.
- Рыбак рыбака видит издалека, - сказал Гриша с неприятной усмешкой.
Возможно, работа на загородной турбазе и подвигла молодого директора заняться дарами природы. Развернулся он широко. Взял крупный кредит в банке, договорился со шведами о продаже им ягод и, открыв несколько пунктов по приемке даров природы, стал действовать. Рисковал отчаянно. Но, видимо, талантом и смелостью парень обладал немалыми. Тот, кто сталкивался со сложностями финансовых, юридических, банковских процедур, может представить, какая это неподъемная для простого человека тяжесть. А чего стоит найти за рубежом партнеров и заключить договоры, устроить приемные пункты, привлечь местных жителей к работе и создать талонную систему, по которой сборщики получали бы дефицитные товары?
Вот он, период первоначального накопления: ягода бесплатная, под ногами, собирай ее и сдавай. В принципе, каждый бы так мог начать с нуля и стать миллионером. Год каторжной, напряженной работы принес блестящий результат: шведы пригнали Блинскому в оплату четырнадцать новеньких "Вольво". Не суетясь, тщательно оформляя документы, он предложил машины управляющим растущих как грибы банков. Предложения были охотно приняты, машины стали возить банкиров, а в городе появился новый миллионер.
Когда началась приватизация флота, Леванов проявил фантастическую энергию, чтобы завладеть им. Но, несмотря на всевозможные ухищрения, денег для контрольного пакета акций все же не хватало. И тогда он обратился к молодому бизнесмену Блинскому с просьбой войти в дело. Тот охотно согласился.
Так и вышло, что контрольный пакет находился у них двоих. Леванов продолжал управлять флотом и числиться начальником, а молодой совладелец получал свои проценты и наслаждался жизнью, не слишком утруждая себя производственными обязанностями. К флоту он приближался, когда намечалась нужная заграничная поездка, в которой ему предстояло подписывать гербовые бумаги или просто прошвырнуться по Америке или Европе. Впрочем, деньги тут были ни при чем. Леванову он верил, как отцу родному. Доверял полностью, в дела не лез, жил своей жизнью - рыбалкой, охотой, путешествиями. Красавица жена владела салоном красоты. Он помогал ей, сколько нужно, и, надо думать, гордился тем, что женщина с внешностью супермодели сама ведет дело, получает солидный доход, воспитывает детей и любит его молодой и нестареющей любовью.
А тем временем оказалось, что приватизация не стала волшебной палочкой, и флот был на грани выживания. Штрафы выросли до фантастических размеров. Не поладив с налоговиками, Леванов вступил с ними в откровенную борьбу, стараясь отбиться от их несправедливых, как он считал, нападок. Началось его преследование. Продажа судов стала единственным способом выживания. Из сорока судов осталась половина. С отчаянием Александра Матросова он готов был закрыть вражескую амбразуру и не стеснялся повторять: "Есть я - есть флот!" Это был не только патетический возглас. Под угрозой находились его свобода, судьба: уже был выписан и ордер на арест - он выстоял, отбился, сохранил основную транспортную флотилию, начал развивать добычу рыбы. Выгреб, встал на ноги.
Он не спешил ликвидировать старые суда, тяжким бременем висевшие на плечах флота. Из-за них флот едва сводил дебит-кредит, не мог шагать свободно. В этом и была суть конфликта с трезвыми рационалистами. "Продать все старые тяжеловозы, освободиться от хлама, гирей висящего на ногах, приобрести на эти средства новое судно и работать на уровне современных стандартов" - позиция молодых грамотных технарей, которой он упорно противостоял. Куда же девать старые кадры? Товарищей, которых знал, с которыми вместе бороздил моря и океаны, трудился не одно десятилетие. "Один человек там, на судне, сейчас как минимум троих кормит. С одного парохода у меня, считай, полтысячи человек питаются, а таких с десяток наберется. Пусть работают", - говорил в откровенной беседе.
Неимоверными усилиями он стал выводить организацию из прорыва. "Праздники кончились, - писал Леванов в своей книге "Пожнешь судьбу". - К 92-му году мы остались нерентабельным флотом с огромным хозяйством, колоссальной базой снабжения, а также с привычкой к валу и огромным восьмитысячным коллективом с непомерно раздутой социальной сферой".
Но даже в это сверхтяжелое время начальник остался верен своим принципам. Я обратился к нему тогда с просьбой издать книгу уже умершего к тому времени Георгия Бородулина, рукопись которой завещано мне было доделать покойным редактором Мурманского книжного издательства Александром Тимофеевым. Леванов считал Бородулина своим учителем. И написал в предисловии: "Слишком уж значительной фигурой и талантливым руководителем он был, да и просто уважаемым человеком для нас оставался, чтобы мы оставили его рукопись неизданной".
Там же, в предисловии, он вступил со мной, маловером, в спор. И какая жалость, что я оказался прав!.. Правда, случилось это годы спустя, а в книге так и останется тогдашний настрой Леванова:
"Однако кое в чем я с Блиновым бы поспорил. Блинов пишет: "Сейчас флот гибнет, словно такие, как Бородулин, ушедшие от дел, были становым хребтом производства". Не согласен с тем, что наш флот гибнет, хотя и понимаю, что написаны эти слова... когда "Севрыбхолодфлот" переживал, пожалуй, самые тяжелые времена. Конечно, заглянуть вперед и просчитать возможности выхода из, казалось бы, тупиковой ситуации, ему, несмотря на наличие творческий фантазии, было, видимо, невозможно. Надо было обладать невероятным оптимизмом и верой во флот, чтобы надеяться на лучшее".
Чего другого, а оптимизма Альберту Филипповичу было не занимать. На гребне его он и шел вперед, как мощный ледокол, круша все препятствия. Деньги имел большие и в конфликтных ситуациях чувствовал себя здесь в полном праве и власти. Плавсостав, годами не получая зарплаты, мало верил в то, что флот выкарабкается. Тем не менее жесткость, сила, опыт и здравый подход к делу привели к тому, что флот стал становиться на ноги. Мало-помалу рассчитался с долгами, приобрел несколько "мартышек" (МРТ - малый рыболовный траулер), филетировщик "Маунт Кент". Команды стали получать заработную плату.
И пожалуй, главным свидетельством благополучия стало то, что среди нового всеобщего передела областной собственности появились претенденты и на "Севрыбхолодфлот". Предприятие с благородным отсветом русского алюминия в названии вплотную заинтересовалось нашими судами. Наш флот хоть и старый, но с большими емкостями. Если мороженую рыбу в скором времени ему возить будет не по силам, то для глинозема и металла, которые морозить не нужно, он вполне еще сможет сгодиться, и потому интерес к нему у алюминщиков возник непосредственный.
Сведения, которые дошли до меня еще до "посадки" Альберта Филипповича, поначалу казались мне фантастическими: Леванову предложили хорошую должность и гарантировали сто тысяч долларов ежемесячно - за то, чтобы он уступил флот новому хозяину (сам он потом эти сведения мне подтвердил).
"Ну и уходил бы! - переживая за Леванова, сказал мне его давний соратник. - Плетью обуха не перешибешь".
Но Леванов в свою плеть верил. Деньги развращают человека, и он, похоже, считал, что в городе у него все схвачено и никто не сможет ему противостоять.
К нему еще обратились два раза, но в своей убежденности он был тверд: "Есть я - есть флот". Родившись здесь профессионально, вызрев вместе с флотом, он чувствовал с ним нерасторжимую связь и верил в эту общность до фанатизма. Его оставили в покое. Казалось...
Он недооценил своих соперников. Или же помыслы были заняты иным... В последние дни до ареста он находился на грани срыва: неизлечимая болезнь жены Ирины, редкой души человека, частые и долгие поездки в Германию, где она лечилась, интриги в руководстве мнимых друзей и врагов. Все возникающие проблемы Леванов старался решить с помощью денег. Они теперь представляли для него главную силу. Простой человек, он забылся (или зарвался), упустив очевидную истину: на всякую силу есть еще большая сила. И в итоге со своими двадцатью судами и несколькими десятками миллионов оказался, как пацан с карманной мелочью перед той огромной силой, которой хотел противостоять.
Отдаю себе отчет, что юридической силы моя, а точнее "народная", версия не имеет никакой. Она на это и не претендует. Цель ее иная. Скорее, это эмоциональная реакция, попытка моряка, ветерана, убедить самого себя, что флот жил, существовал, был значим в городе, и просто так ни он сам, ни жизни и труд, в него вложенные, исчезнуть и раствориться не могут, не должны. Итог-то ведь один: флота нет. Все-таки к чему-то нас перестройка подвинула, хотя бы к гласности, возможности говорить откровенно то, что думаешь. Реквием о погибшем флоте имеет право прозвучать хотя бы на уровне города.
Тем более что версия о существовании третьей силы уже поминалась в прессе. В сентябре 2002 года, всего через месяц после ареста Леванова, известная журналистка "Полярной правды" Розалия Зыховская, не так давно ушедшая из жизни, писала: "Весь мурманский флот в принципе находится в сложном положении. Союз рыбопромышленников вроде бы встал на ноги... а теперь там пошли банкротства. Почти десять предприятий постигла эта судьба. Теперь на очереди "Севрыбхолодфлот". Не приходится сомневаться в том, что инициатор всех событий на флоте не только заместитель Леванова Блинский. За ними стоит кто-то сильный и с большими деньгами".
Люди, имеющие очень большие деньги, привыкли добиваться своей цели любыми средствами. Коли не получилось "уговорить" Леванова, они могли решить отодвинуть его от дел другим образом. Для этого необходимо было разыграть многоходовую партию.
Когда события начали развиваться, плавсостав флота, раскиданный на судах по океанам планеты, не имел возможности повлиять на них. Народ не только безмолвствовал, он попросту был нем, без голоса, который заменили ему акциями. Акций было немного, но при возникших в то время обстоятельствах их в обязательном порядке предписывалось продать начальству - Леванову или Блинскому, теперь уже не важно, когда кому. И народ продавал. В противном случае грозило увольнение с флота.
Не сразу складываясь, народная версия все же приобрела свою рельефную форму. Может, есть в ней некоторые пробелы, но, пожалуй, не больше, чем в той, которая легла в основу уголовного дела. По крайней мере, она вырисовывает истинное взаимоотношение двух владельцев флота, объясняет интригу, в которую оба были втянуты.
Самым главным в комбинации было рассорить совладельцев флота. Наиболее трудная задача, потому что они между собой уже так срослись, что стали почти родней. Рассорить их, мне представляется, можно было, только введя в их отношения абсурд.
Вообще говоря, они были похожи - по жизненной силе, по энергетическому таланту, который позволил им обоим покорять себе обстоятельства и стать миллионерами, почти не нарушая закон. И взаимоотношения, которые их связывали, были для них оптимально приемлемыми: одному тратить деньги и играючи идти по жизни, другому - править флотом, развивать дело, управлять. Они не пересекали друг другу дорогу и могли бы сосуществовать вечно в дружбе и приязни. Чтобы рассорить, надо было ударить так, чтобы они не устояли на ногах. Могу сказать, что это получилось.
Как рассказал мне очевидец, Блинский, когда ему предъявили доказательства готовящегося убийства, реагировал непредсказуемо: он заплакал. Крепкий сорокалетний мужик, лишенный сантиментов, не мог вынести измены близкого человека. Они стали врагами. А разойдясь, оказались уязвимы, и теперь можно было без труда довести комбинацию до конца.
Тем более что за сохранность флота стоял один Леванов. Блинский был лишен идеи, которая держала того в строю: "Пока есть я - есть флот". Мне представляется так, что именно вместе с флотом и с Блинским Леванов мог бы выстоять перед любым напором. Раздельно с ними легче было справиться.
Официальная версия вкратце (писалось о ней уже достаточно) такова. Возник конфликт - каждый опасался, что партнер намерен ослабить его позиции в руководстве предприятием. И тогда Леванов замыслил устранить Блинского. Убить. Для этого встречался в Москве с неким Кузнецовым, которому посулил полмиллиона долларов. Но тот решил заработать иначе: записал разговор с "заказчиком" и предложил купить кассету Блинскому, который поставил в известность органы. И завертелись шестеренки механизма столь мощного, что арестовали Леванова в Анапе, держали во время следствия в Петрозаводске, а судили в Москве...
Откровенно говоря, я не силен в юриспруденции и уголовный приговор мне никогда читать не доводилось, кроме этого, вынесенного Московским городским судом 2 декабря 2003 года. Может быть, я неверно подхожу к материалу, но подчас меня охватывало недоумение. В приговоре описываются две точки зрения: Кузнецова, который нападал и обвинял, и Леванова, который не очень уверенно оборонялся. Заполненный рукой Леванова фирменный бланк и аудиокассета - вот два основных доказательства.
Цитирую приговор: "Признавая микроаудиокассету допустимым доказательством, подтверждающим факт встреч Кузнецова и Леванова, суд не может признать достоверным содержание разговоров, зафиксированных на ней, поскольку Кузнецов пояснил, что при определенных обстоятельствах он часть этого разговора стер". Тут надо пояснить. Леванов утверждал, что во встрече участвовал третий человек, адвокат Кузнецова Сирмайс, которого ему тогда представили как сотрудника ФСБ. А разговор шел о мерах самозащиты, пусть и не очень красивых, в частности об установке дома и на работе у Блинского прослушек. Кузнецов настаивает: говорили наедине и об убийстве. Но часть пленки он почему-то стер. Зачем портить запись, учитывая ее потенциальную стоимость, что было на исчезнувших фрагментах, и не реплики ли третьего, - никаких следов интереса к этим естественным вопросам в подробном 23-страничном приговоре нет.
Изображение жилья и рабочего места Блинского, запись номеров его автомобилей на бланке СРХФ, как установила экспертиза, сделаны рукой Леванова. Парадоксальная деталь: жена Блинского не узнала в схеме свои апартаменты. Но это, счел суд, "является ее добросовестным заблуждением". Допустим. А не могут ли эти данные служить именно для установки "жучков", радиомаяка на машине? Нет, раз Кузнецов говорит, что запись предназначалась для предполагаемого киллера, значит, так и есть...
Слова Кузнецова против слов Леванова. Плюс слова других свидетелей - к примеру, о том, что кто-то звонил с угрозами свекрови и жене Блинского. Только в них имя Леванова не поминается. Это имя называет свидетель Джанджгава, но он не говорит, что разговор шел об убийстве... Возможно, надо иметь высшее юридическое образование, чтобы понять неопровержимость приговора и обоснованность строгого наказания - четыре года заключения. Для человека несведущего, коим является автор, это оказалось не под силу...
И надо же, такое совпадение! Писал этот очерк - вдруг звонок: "Привет. Леванов". Голос возник, словно из другого мира, но звучал ясно, энергично. Не слышал его года три, со дня "посадки"... До него дошло мое ходатайство, которое я написал по предложению Валерия Зимницкого, члена областной комиссии по помилованию. Я написал его за месяц до того и ждал результата.
2 февраля в Мурмашах, колонии строгого режима № 18, состоялось выездное заседание комиссии по помилованию. Ее члены единодушно проголосовали ходатайствовать перед губернатором об освобождении Леванова от дальнейшего прохождения наказания.
Но для того чтобы выйти на помилование, необходимо соблюсти определенную форму. Правилом ее является безоговорочное признание своей вины. Да, он так и написал в прошении: "Я глубоко раскаиваюсь в содеянном..." И эта фраза в представлении многих как бы перечеркнула его центральную идею: "Есть я - есть флот!" Мол, сам-то есть, а флота нет.
Николай Иванович, мой коллега, электромеханик, который сидел на вахте при входе во флигель бывшего отдела кадров СРХФ, тыкал в эту строчку в газете пальцем и говорил с дрожью в голосе. Он воспринял ее как предательство. Ведь флотские, и думаю большинство, по тот самый день верили в невиновность своего бывшего начальника. И вдруг он сам заявляет о раскаянии. А раскаивается - значит, было. Так это теперь выглядит в глазах многих...
Да, лозунги красиво звучат. Жизнь сложнее и разнообразней, жестче. И в немногие оставшиеся годы иной смысл приобретает служение идее. Жизнь первична. Надо думать, тяжело дались ему слова о раскаянии.
На заседании комиссии прорвалась и такая фраза: "Все, что у меня есть, отдам, только бы освободиться", - сказал, как по каплям выдавливал из себя боль. Борьба у него в душе шла непростая. Что перевесило? В прошении он написал: "Буду честным, каким и был до 65 лет". А в 65 его посадили. Кто понял, кто принял?
"Не судите, да не судимы будете", - сказано в Писании. Но то нравственный идеал, а в грешной мирской жизни без суда не обойтись. И он делает свое дело - судит. Президент, если сочтет правильным, - милует. Мы же воспринимаем то, что случилось, - сочувствуем или осуждаем, расстраиваемся, меряем по себе...
Можно ли вернуть "Капитана Лазарева" на место "Сальвадора", "Капитана Чурилова" на место "Монтеррея" или "Капитана Кузьмина" на место "Босфора"? Что должно и что можно - "две большие разницы". Но истина одна: "Севрыбхолодфлота" нет. Вместо него флигель бывшего отдела кадров и там маленькая комната, на двери которой написано название фирмы "Серый медведь". В ней Ван Ваныч и Стас Ямщиков собирают команду на два оставшихся парохода и неохотно отвечают на вопросы. Они-то уж точно ни в чем не виноваты.