Раскрыл на днях майский номер "Родины" - солидного, можно сказать именитого, едва ли не лучшего нашего исторического журнала. Читал и радовался. До тех пор, пока не наткнулся в статье кандидата исторических наук Людмилы Найденовой, посвященной событиям "бунташного" XVII столетия, на изумившую фразу: "Плохо пришлось и войскам в Сибири. В одном только Кольском остроге от голода в 1662 году умерло 50 стрельцов, имевших лишь медные деньги".
Отложил журнал в сторону, задумался. Вспомнилось, как несколько лет назад в одном из южных европейских государств местные жители "с пристрастием" допрашивали меня - чужестранца: "Где это - Мурманск? В Сибири?" Ну так то ведь было в иных краях, далеко-далеко. А это - здесь, в России, на Родине. Точней даже - в "Родине". Есть повод для размышлений...
Поймите меня правильно, я за то, чтобы мы - россияне любили свое Отечество. Но вот как-то в последние годы повелось, что заговорит человек о патриотизме, а эффект выходит совсем обратный. Взять хоть "Сибирский цирюльник" Никиты Михалкова. Фильм вроде - энциклопедия русского патриота. Ан хочется подобно Станиславскому воскликнуть: "Не верю!". И потому, что начинается "энциклопедия" с показа американского флага, причем современного, с куда большим количеством звезд, чем требуется для времени, обозначенного на экране. И потому, что Россия там - страна водки и икры, государство, где "люди пьют как звери, а звери как люди". И потому, что непристойное поведение, подобное поведению персонажа Алексея Петренко, могут позволить себе разве что нынешние генералы, да и то в особых случаях, а в то время публичный скандал, разыгрывающийся в фильме, непременно повлек бы печальные для генерала последствия. И потому, что общеизвестна нелюбовь браво гарцующего киношного Александра Третьего к верховой езде.
Скажете - детали. Но общее складывается из частностей, а большое, как известно, начинается с малого. В том числе и большая Родина - с малой. Потому-то небезразлично мне, как преподносится наш Кольский край в современном искусстве. А преподносится он порой весьма стереотипно: мол, раз Мурманск - значит, что-то очень далекое, почти на краю земли, "в Сибири", где творятся самые невероятные, а то и просто дикие вещи. Ну вот, к примеру, откроем роман одного из современных нам грузинских классиков Отара Чиладзе "Годори", опубликованный в прошлом году в "Дружбе народов". В финале героя, прошедшего огонь и воды и попавшего в конце концов, на войну в Абхазию, убивает не кто-нибудь, а комсомолка из Мурманска, ставшая снайпером и воюющая на абхазской стороне. Описывая этот эпизод в рецензии на роман, известный критик Лев Анненский рассказывает, что герой пляшет на бруствере, поставив себе на голову бутылку, - предлагает абхазским снайперам тест на меткость, а заодно и на чувство юмора. Возможно, абхазы оценили бы юмор и прицелились бы в бутылку, но, как на грех, в их окопе оказывается наша землячка. Она простодушно "снимает" плясуна выстрелом в корпус, подумав только: "Странные эти грузины, совсем не маскируются". То, что добровольцы-мурманчане сражались в Абхазии, - это правда. Но автору, собственно, не это важно. Столица российского Заполярья у него вырастает едва ли не до метафоры, олицетворяющей всю холодную, опасную и непонятную северную империю, мешающую жить маленькой южной стране. Только в этом, отрицательном, смысле и пригодился ему Мурманск.
Обратимся к "важнейшему из искусств". Об "историческом открытии" казака из "Турецкого гамбита", мимоходом, на привале во время Русско-турецкой войны 1877-78 годов вспомнившего о сияющих в Мурманске звездах и тем самым сделавшего областной центр на несколько десятилетий старше, уже и говорили, и писали.
А недавно в "Труде" появилось интервью со свежеиспеченным лауреатом Московского кинофестиваля - Алексеем Учителем. Рассказывая, как водится, о планах на будущее, известный режиссер сообщает читателям, что простаивает-де у него один грандиозный сценарий... И дальше начинается повествование о том, что в Мурманске в годы Великой Отечественной войны НКВД устроил публичный дом для моряков союзных конвоев. Что попасть в этот дом могли только проверенные девушки, преданные партийной идеологии, хорошо образованные, знающие несколько языков. Что потом всех его "сотрудниц" свезли на баржу и утопили в море. Что все было строго засекречено, но тем не менее это, мол, исторический факт. Интересно, где его режиссер отыскал, в каком архиве, в каком источнике, с чьих слов известно ему об этом факте? Между тем специалисты-историки по этому поводу только руками разводят: не было такого. Легенда, выдумка, говорят. А некоторые определяют и жестче - ахинея. Но, в общем, идея ясна и тут: раз в Мурманске, значит, может случиться даже то, "чего на белом свете вообще не может быть". Обидно, однако.
Волей-неволей вспомнишь, что существовал когда-то в искусстве и другой Мурманск. Город моряков, как в кинофильме "Путь к причалу". Город-герой, вставший на пути у немецко-фашистских захватчиков, как в романе белорусского писателя Ивана Шамякина "Зенит". Город, который "за то, что он испытывает холод, за то, что он испытывает грусть" полюбил и куда мечтал вернуться Николай Рубцов. Город, про который в одном старом кино говорилось, что он как морячок, как рыбачок - такой же веселый, молодой, строящийся. Это, так сказать, на всесоюзном уровне. А о мурманских писателях, поэтах, художниках и говорить нечего. "Край земли, край моря, край света... Вот таким тебя и люблю"... Это Николай Колычев. А вот строки из неопубликованного по сей день романа Виталия Маслова "Искупление". "Здесь, в центре города, в чаше его центральной, тихо, пустынно и безветренно в этот поздний, уже ночной час. Слева - кусты заснеженные, сирень, не тронутая обрезкой, справа - колонны высоченные, заново побеленные... Поднял голову, глянул, задумавшись, на колонны и поразился - мраморные колонны!.. Это тени кустов, тени ветвей, переплетенных прожилками, на белые колонны легли... Тут, на торце музея, памятник - прекрасный, кто понимает: на камнях-валунах, прислоненный к мозаичной стене - черный якорь с двумя поворотными лапами. Над якорем - картина мозаичная - глубокая-глубокая: вдали, четко видимый, идет по Арктике сам старик, дедушка "Ермак"... И парит над якорем, едва касаясь крылом стены, одинокая, легкая и грустная чайка..."
Такой Мурманск мне знаком. Таким его и люблю...