Сначала я увидел его в мурманском архиве. Он перелистывал дела, связанные с рыбной отраслью, делал выписки. Пожилой, высокий, с залысинами - мало ли таких. Но была в нем - в движениях рук, небрежно переворачивавших страницу за страницей, в повороте головы, в вежливой и властной манере общаться - особая повадка, порода и сила. Та внутренняя сила, которая заставляет людей подчиняться, сплачивает их на общее дело...

Мы познакомились. Он представился - Михаил Иванович Каргин, бывший начальник главка «Севрыба». Первое впечатление оказалось верным. В его пору «Севрыба», включавшая промысловые и рыбоперерабатывающие предприятия Мурманской и Архангельской областей, Карелии, была настоящей отраслевой империей. Хотя происхождение руководителя той империи, как выяснилось в ходе нашей следующей встречи, отнюдь не аристократическое.

Родина моя - среднее течение Дона, шолоховские места, хутор близ станицы Каргинской. Отсюда и фамилия. Остался сиротой, воспитывала меня бабушка. Самые яркие впечатления детства - от войны, от оккупации. Немцы ехали мимо нас - самоуверенные и наглые. А через несколько месяцев, уже в декабре, я впервые увидел вшивого фрица. Помню, стоял мороз, и вши лезли по верху его шинели, прямо по срединному шву, сплошным бледно-розовым потоком. Он был тих, почти жалок и просил Эссен - поесть. Ему налили щей, он уплетал их за обе щеки, а я смотрел на него. Когда немец ушел, моя тетка сказала: «Ну все, скоро наши придут!» Так и вышло.

Война. Оккупация... Кажется, когда это было. Но еще не так давно, путешествуя по иным, отнюдь не заповедным уголкам российской глубинки, можно было запросто увидеть такое, что война и оккупация вспоминались сами собой. Да и Мурманск за первые послеперестроечные «развальные» годы изменился не в лучшую сторону. У северян, хотя бы мало-мальски переживающих за судьбу областного центра, душа болела при виде того, как постепенно замирала жизнь в рыбном порту, как присутствие рыбины на городском гербе все менее соответствовало реальному положению дел. Что ж говорить о Михаиле Ивановиче.

- Не мог я на это смотреть,

- рассказывает он. - Идешь и думаешь: елки-палки, приснилось мне все, что ли? Суда у причальной стенки в пять бортов, еле успевавшие поворачиваться краны. Ведь мы раньше каждый день отгружали в другие районы страны по три с половиной тысячи тонн рыбы и морепродуктов. Было это или нет? Куда все девалось? Не вынес и уехал в Кострому.

А когда-то, в середине минувшего века, он, прочитав в газете объявление о наборе курсантов в мурманскую высшую мореходку, решил туда поступить. И впервые увидел столицу Кольского Севера. Город, главным делом которого была рыба, ее добыча и переработка. Город, оставшийся в его памяти не только центральными, более или менее приведенными в порядок проспектами Ленина и Сталина, но и двухэтажными деревяшками Жилстроя, бараками, подгнившими мостками вместо асфальта, грязью и теснотой. На мои восторженные охи о том времени, мол, бортовое траление, кочегары - романтика да и только, он довольно сурово заметил, что романтика эта - кажущаяся, и припомнил, как ему, совсем еще неопытному мореману, пришлось в одиночку уводить судно в рейс из Тюва-губы, поскольку вся остальная команда, включая капитана и старпома, лежала вповалку, мертвецки пьяная. А затем поведал еще одну, отнюдь не идиллическую историю из той эпохи.

- После училища я ходил в «Мурмансельди» на СРТ - среднем рыболовном траулере. Однажды, вернувшись из не слишком удачного рейса, мы узнали, что нам срезали расценки. В итоге поднялся шум, пошло недовольство, и команда отказалась получать зарплату. Я - второй помощник, должен раздавать деньги. А люди их не берут. Успокаивать экипаж приехал главный капитан нашего флота Николай Харитонович Шаповалов. И начал с рассказа о законе планомерного и пропорционального развития социалистического хозяйства. Был такой в политэкономии. Но трактовал он его по-своему, не так, как нас учили. Я, по своей молодости и глупости, поднял лапу и поправил его. Собрание быстренько прикрыли, а потом Шаповалов мне говорит: «Ты что же, молодой наглец, при всей команде обливаешь грязью главного капитана флота? Выучился на нашу голову, пока мы кровь на войне проливали». Думал, накажет, но все оказалось иначе. Николай Харитонович запомнил меня и, как только я оказался в резерве, вызвал: «Ну что, академик, пришел с отпуска?.. Тут «Печенга» у нас стоит, пойдешь туда вторым помощником?» А «Печенга» - флагманская плавбаза. После СРТ - существенное повышение. Я подумал и говорю: «Пойду!» - «Ну и наглец же ты...»

На плавбазах он прижился. Там же через несколько лет стал капитаном. В 1969-м Каргин - уже главный капитан всей «Севрыбы». Еще через год - начальник отдела эксплуатации главка. Потом на протяжении двух лет - зам по флоту. Пять лет возглавлял «Севрыбхолодфлот», а в 1979 году принял «Севрыбу», которой руководил девять лет. До сих пор Каргин начинает волноваться и переживать, вспоминая о достижениях и неудачах главка той поры.

- Наши ученые и инженеры понимали, что вместе с рыбаками и даже раньше в море должна идти наука. Вместе с ними мы создали уникальный самолет - ИЛ-18 ДОР, который вел разведку рыбы. Он мог, находясь в полете, сбрасывать информацию как на суда, так и на берег. Его «авторов» выдвинули на соискание Государственной премии. Двенадцать кораблей 333-го проекта мы переоборудовали под научно-исследовательские суда. «Севтехрыбпром» разработал универсальную рыборазделочную машину, действовавшую по новым принципам. Мы ее даже Горбачеву показывали, когда он в Мурманск приезжал.

У нас появилась целая программа - «Мезапелагиаль» по вылову светящегося анчоуса, -продолжает Михаил Иванович. - Ее реализация полностью освободила бы страну от импорта рыбной муки. Специалисты Северного бассейна получили из криля так называемый белковый гель, очень похожий по свойствам на куриный белок. Из него можно делать любые имитированные продукты. Все это хотелось оставить будущим поколениям, и если бы задуманное удалось внедрить в производство - рыбная промышленность вышла бы на новый уровень. Но - началась перестройка.

Когда-то его корабль хотели сжечь. Плавбазу «Профессор Баранов», где он капитанствовал, строили в Польше, и судостроители, разъяренные жесткими требованиями принимающей стороны и чиновничьей волокитой, из-за которой огромный коллектив верфи остался без премии, обещали пустить на судно «красного петуха». Экипаж буквально не смыкал глаз, и благодаря бдительности команды удалось предотвратить семь (!) попыток поджога. Тогда его судно было спасено, но корабль державы, заполыхавший в конце восьмидесятых и развалившийся вскоре на куски, спасти не удалось.

- Не то чтобы я хорошо представлял себе, куда нас заведет перестройка, но интуитивно, кожей чувствовал, что это плохо кончится. Кроме того, был не согласен с начавшимся дроблением предприятий и ликвидацией «Севрыбы» как координирующего центра. Потому и ушел, что понял - остановить развал не в силах.

Михаил Иванович тяжело вздыхает, долго молчит, потом продолжает:

- Работали-работали - и что в итоге? Зачем, спрашивается, надо было ночи не спать, годами вкалывать по 18 часов в сутки? Для того чтобы сегодня видеть пустые причалы?

Каргин почти кричит. Голос его дрожит, срывается. Он мучительно откашливается. Я смотрю на него и думаю о драматичной Участи его да и многих других бывших руководителей нашей экономики. Империя, которой он служил, разрушена, богатства, которые преумножал, поделены, а подчас и промотаны наследниками, былая слава... но что она ему?

- Ничего для себя не хочу. Душа болит за рыбное хозяйство. Можно, пока еще, быстро возродить отрасль. Я написал три письма Президенту, но оттуда - ни ответа ни привета. Надо срочно все восстанавливать и развивать дальше. Тогда и умереть можно будет со спокойной душой.

Мы простились. Я шел по городу, смотрел на одинокий кораблик, приклеенный к серой, словно закрашенный простым карандашом бумажный лист, водной глади Кольского залива, вспоминал разговор с Каргиным, размышлял о жизни. О радости и печали, сменяющих друг друга, как белые и черные полосы на тельняшке, и о надежде, которая не кончается, пока есть, ради чего жить. А дело у него по-прежнему имеется:

- Я теперь пишу книги, - рассказывает Каргин о нынешних своих заботах. - Первая была о природе Кольского Севера, об охоте, вторая - на рыбацкую тему. Готова уже и третья - «Случайные рассказы». Среди прочего повествую там о поразившем меня памятнике под Волгоградом, сплавленном из осколков настоящих, военной поры, мин, снарядов и бомб. Вот так и книги эти - тоже сплавлены из осколков моей жизни. Сейчас работаю над четвертой - о том, как мы покоряли Тихий океан, осваивали новые районы лова, далекие от мурманских берегов. Настоящая эпопея была, ныне почти забытая. А ведь там столько всего произошло. Чтобы люди помнили, я и хочу об этом рассказать.

Дмитрий ЕРМОЛАЕВ.