Лет десять назад довелось мне беседовать с покойным ныне Кольским "головой" Анатолием Осиповым. Речь шла об открытии в городе мемориальной доски первому воеводе - Аверкию Палицыну. Разговор за чашкой чая тек несуетно, спокойно, как вдруг, уже перед расставанием, Анатолий Кириллович сказал:
- А вы знаете, что Мурманск у Колы землю отнял? Ведь до самой нынешней улицы Беринга все было наше. - И неподдельная обида зазвучала в его голосе. Потом, слегка оттаяв, Осипов махнул рукой: - Ну, не судиться же теперь с ними.
Вернувшись домой, открыв справочник административно-территориального деления, я выяснил, что в 1953 году из ведения Кольского района в подчинение Мурманскому горсовету действительно передали территорию рабочего поселка Нагорновский, ныне включающую в себя южную часть областного центра. И понял, что воспоминание о той давней истории живо у колян до сих пор. И осознал, что для многих жителей славного древнего города он остается незаслуженно забытой столицей нашего края.
Люблю бывать здесь осенью, бродить по тихим улочкам, слушать шорох опавших листьев, подгоняемых ветром, смотреть в недвижимое, бестревожное небо. В такие минуты ощущаешь себя словно на дне огромного озера с прозрачной, почти незаметной глазу водой, а город кажется притаившимся там сказочным Китежем. И уже не листья - годы опадают с деревьев, устилают прошлое, складываются в уникальный, неповторимый узор...
С момента возникновения Кола выбивалась из общего ряда поморских городов, имела свою особинку, проявлявшуюся буквально во всем. Она никогда не была большой. Посетивший ее в 1565 году голландец Симон Ван Салинген обнаружил всего три двора, в которых жили "Семен Вянзин, Филипп Ус и староста Мокроус". Приехавший сюда в 1882-м известный путешественник Александр Елисеев изумился, "отчего и почему она носит громкое название города, когда в ней нет ничего, даже улиц, лавок, не говоря уже о других специальных городских зданиях. Кольская дума, уездное казначейство и почтовая контора - небольшие бревенчатые домики, на которых набиты деревянные дощечки с надписями, сделанными чуть не дегтем". В начале ХХ столетия население здесь составляло 600 человек - тоже, согласитесь, не мегаполис. Кроме того, выросшее из рыбацкого становища, и без того невеликое селеньице, совсем пустело летом.
- Летом кого ты в Коле увидел? Грудных ребятенков да нянек-старух, - рассказывал писателю-этнографу Сергею Максимову безвестный горожанин. - Летом, стало быть, мы все на Мурмане треску, семгу, палтусину ловим до поздней осени.
В то же время, несмотря на внешнюю малость, это действительно была столица, официальный центр, самый северный, к тому же пограничный, уездный город страны. Со всеми положенными атрибутами власти: острогом, воеводой, стрельцами, внешней торговлей. Город, распространявший свое влияние на сотни верст вокруг. Подати с окрестных мест собирали "Кольского острогу верные целовальники", которых посылали для того "государевы приказные люди". Собранное, как отмечалось в старинной писцовой книге, они должны были "продавать немцам на корабли в большую цену, а деньги отсылати к государю к Москве".
С иноземцами, особенно в XVI-XVII веках, общались запросто. Чего стоят продолжавшиеся вплоть до 1814 года визиты в Колу датских сборщиков дани. Формально - для предъявления территориальных претензий, фактически - для веселого времяпровождения. Вот как описывает их один из шульцев - представителей датской короны. "По приказанию боярина на наш стол поставили патоку, соленые лимоны, русский мед, пряники, воложские орехи, фиги и другие вещи, а на другой стол - белый мед, красное вино, пиво и русскую водку... Он выпил рюмку водки за здоровье своего царя, а я пил за здоровье моего короля. Затем я пил за здоровье его царского величества... После этого боярин спросил меня, сколько детей у моего короля. Когда я ему ответил, он стал пить за здоровье каждого из них..." В общем, "к нам на утренний рассол прибыл аглицкий посол", и не удивлюсь, если десятый тост был "за разоружение".
Свою "изюминку" вносила в кольскую жизнь ссылка. Кто только тут не перебывал за столетия ее существования: от раскольников до пугачевцев, от проштрафившихся вельмож до воров и фальшивомонетчиков. И ныне весьма злободневно выглядит случай, произошедший в 1801 году, когда трое ссыльных - Петр Кузнецов, Григорий Радищев и Андрей Романовец наладили в урочище Мурмаши производство поддельных ассигнаций. Конечно, дело открылось, их подвергли в духе тех лет вырыванию ноздрей, клеймению и последующей отправке в Сибирь на вечную каторгу, но поражает другое. Как умудрились эти кулибины кольского разлива в заполярной глуши наладить изготовление из тряпья сортовой бумаги, добыть высокотехнологичное по тем временам и далеко не миниатюрное оборудование, нужные инструменты, материалы и все это сделать под "строжайшим надзором", о котором доносили губернскому начальству местные власти?
Ощущение себя "государевыми" людьми, с одной стороны, близость и даже "камерность" власти - с другой, постоянное присутствие "оппозиции" в лице ссыльных - с третьей - сформировали кольский характер, лучше всего выраженный бытовавшими в народе пословицами. Присутствовали в нем и гордость собственной особостью - "Коляне господни - народ израилев" (то есть избранный), и осознание удаленности - "От Колы до ада три версты", и свойственные столичным жителям ершистость, задиристость - "Город крюк, а народ в нем уда: что ни слово, то зазубра".
Проявлялся этот характер по-разному. История города знает подвиг кормщика Матвея Герасимова, в 1810 году плененного англичанами, но сумевшего захватить вражеское судно и получившего от Александра I Георгиевский крест. Но знает и предательство ссыльного Федора Гагарки, четырьмя десятилетиями позже указавшего путь к городу неприятельским кораблям. Вписаны в нее неистовство воеводы Ивана Воронецкого, о котором стрельцы сообщали царю в 1699 году, что он, "ведя их к се6е на двор, бьет своими руками и палками... сажает их в холодные тюрьмы и в железах держит по году и полугоду напрасно для своих больших прибытков". А вместе с тем и кротость исправника Смирнова, встречавшего в Коле в 1894 году министра финансов Витте и архангельского губернатора. "Исправник, - вспоминал московский журналист Кочетов, - отвечает на какой-то вопрос губернатора, а один из стоящих тут же поморов, вступаясь, говорит: "Василий Иванович, а ведь это ты врешь!" И Василий Иванович совершенно спокойно выслушивает помора и говорит: "Да и впрямь должно вру. Действительно, Ваше превосходительство, я это упустил из виду".
Отдельное слово о кольских храмах. Они, как и город, и его жители, тоже на особинку. Главным из них, конечно, был знаменитый, вошедший в народное предание Воскресенский собор. "Деревянный, холодный, с двумя приделами - одноэтажный, строением высокий и обширный, имеющий на себе 19 глав чешуйчатых", - так, буднично, описан этот шедевр северного русского зодчества в одной из церковных ведомостей. Уверен, на него, не погибни он в 1854-м в огне английского обстрела, мы сейчас любовались бы, как на чудо. Но и сохранившийся до наших дней Благовещенский собор - одно из первых в нашем крае каменных зданий - тоже выделяется своей непохожестью: купол его лежит прямо на стене, чего нигде больше видеть мне не приходилось.
Еще одна особенность - кольский "матриархат", еще одна пословица: "Стала Кола - бабья воля". А по-другому и быть не могло там, где, к примеру, в 1763 году в городской общине состояло всего лишь 54 души мужского пола. Впрочем, женщины брали не только числом, но и умением. Внимательный наблюдатель отмечал, что из них "любая удачлива в рыбачестве, неустрашима и ловка в управлении рулем и парусом на морских промыслах. Они отличаются большей энергией и самостоятельностью, чем вообще удалые и всегда смелые поморки". На одной из таких кольских "женок" едва не женили когда-то Михаила Ломоносова. И сегодня, когда я думаю о Коле, встают передо мной женские лица: пытливого краеведа Ольги Обнорской - внучки служившего здесь священноисповедника, протоиерея Владимира Обнорского, замечательного педагога Светланы Карповой и других наследниц столь ярко себя проявлявших прежде местных жительниц.
Все видела Кола - и бурный рост, и упадок, и мирные дни, и военную пору, и даже размещавшихся в городе в Гражданскую итальянцев, зимой напоминавших, по сообщению очевидца, войско Наполеона, отступавшее по старой Смоленской дороге. Все вынесла. И все прошло, как рябь на водной глади. А она - осталась.
Теперь это скромный райцентр. И, к сожалению, жители его, а порой, кажется, и власти, не всегда отчетливо понимают, каким достоянием обладают. И вот уже разбита могильная плита на старинном кладбище... А Дом культуры, типичный образчик "советского ампира", обшит новомодным сайдингом. Это практично, но здание стало совершенно безликим. Более того, и стены бывшего уездного казначейства ныне скрыла точно такая же "броня", из под которой стыдливо виднеется табличка, сообщающая, что перед вами уникальное строение - первый каменный дом на территории Мурманского края.
Но не будем зацикливаться на внешем, главное все-таки внутри. В душе. Вспоминаю рассказ мурманчанки Ирины Кольцовой о возвращении в 1942-м из эвакуации: "Поезд остановился в Коле. Взволнованные стоим и как-то растерянно озираемся по сторонам. Я не из очень слезливых, но все лицо почему-то мокрое. Встаю на колени и целую дорогую кольскую землю". Думаю о том, что Кола всегда будет для нас - северян особым городом, навеки останется первой столицей края. Единственной и неповторимой.
