8 ноября исполняется125 лет со дня рождения академика Ферсмана. Пропустить эту дату нельзя: слишком многим обязан ему наш край. В преддверии юбилея мы беседуем с Евгением Каменевым - заслуженным геологом России, ученым и, пожалуй, лучшим знатоком жизни и научного наследия Ферсмана в Мурманской области. Сейчас готовится к печати его двухсотстраничная книга«Имена на карте», рассказывающая о геологах, оставивших важные вехи в истории исследования Хибин. Конечно, одно из главных имен в ней - Александр Евгеньевич Ферсман.
- Нередко приходится слышать, что освоение нашего края стало самым важным, любимым для Ферсмана делом. Но нет ли в этом некоторого преувеличения? Ведь круг интересов этого ученого был поразительно широк…
- В ответ я приведу слова самого Ферсмана: «… самыми яркими в моей жизни были впечатления от Хибин - целого научного эпоса, который на протяжении 20 лет заполнял все мои думы, владел всем моим существом, закалял волю, будил новую научную мысль, желания, надежды». Все этим сказано, правда?
Для геолога хибинская руда - удивительная, уникальная вещь, ведь в ней сочетаются экзотические минералы, которые содержат фосфор, фтор, полтора десятка редкоземельных элементов, стронций - это в апатите, алюминий, галлий, редкие щелочные металлы: литий, рубидий, цезий - в нефелине, титан - в сфене и в титаномагнетите. Сама природа позаботилась о том, чтобы создать эталон для организации безотходного производства. Кстати, это самый крупный щелочной массив в мире.
Ферсман еще в 1932 году обосновал идею комплексного использования недр. К сожалению, добываемая руда используется до сих пор только наполовину, остальное - сырье для получения алюминия, цемента, соды, поташа, титана, редких металлов - теряется в отвалах обогатительных фабрик и химзаводов. Не таким видел будущее Хибин академик Ферсман.
- Не оправдали мы его надежд?
- Я бы не говорил так категорично - ведь кое в чем и превзошли его ожидания. В конце тридцатых он начал работать над большой книгой о прошлом, настоящем и будущем Хибин. Но в круговерти дел, а потом из-за войны так и не успел ее закончить. Через годы близкие ученики Ферсмана собрали наброски, отдельные страницы неоконченного труда, и получилась книжка «Наш апатит». В ней, заглядывая в будущее, Ферсман описал контуры светлого Города Солнца, который будут населять счастливые труженики. Он считал возможным пределом добычи апатитовой руды пять миллионов тонн в год. Однако реальная добыча в наше время вдвое, а в прошлые годы была и втрое больше.
- «Наш апатит» в числе других входит в экспозицию выставки, которую к юбилею академика открыла центральная библиотека Апатитов. Насколько я знаю, основу экспозиции составили книги и фотографии из вашего личного архива. А что вас подтолкнуло заняться исследованием его жизни? Профессиональное родство? Вы ведь тоже геолог…
- Да, с 1957 по 84 год работал в Хибинах - в разных должностях, вплоть до главного геолога Мурманской геологоразведочной экспедиции. Затем перешел «в науку», сейчас заведую сектором экономики минеральных ресурсов Севера в Институте экономических проблем КНЦ. Впрочем, когда нужно было утверждать запасы Коашвинского месторождения, Оленьего ручья, моя помощь еще не раз потребовалась… Конечно, раз я тоже работал в Хибинах, меня не могли не заинтересовать исследования Ферсмана. И, как говорится, погрузился… В свое время прочитал все воспоминания. Мне удалось познакомиться и беседовать с соратниками Ферсмана, читал я и его дневники - опубликованные и в архивной записи. Знаком с потомками академика, мы переписываемся и встречаемся - его внук, кстати, живет сейчас в Санкт-Петербурге, заведует кафедрой радиофизики Политехнического университета.
- Что привело Ферсмана в Хибины? Его послали «на разведку?»
- Это была его собственная инициатива. Весной 1920 года они с президентом Академии наук Александром Карпинским организовали в Географическом обществе конференцию, посвященную изучению Севера России. А вскоре - как я установил, в начале июня - они были уже в Мурманске, чтобы наметить меры для хозяйственного оживления края. И вот на четвертые сутки пути их состав прибыл на станцию Имандра, где паровоз должны были снабдить дровами. Чтобы не терять времени понапрасну - это очень характерно для Ферсмана! - он решил прогуляться и поднялся на гору Маннепахк. Его взору, как он пишет, открылся удивительный мир камня: «В серой однообразной природе, среди скал с серыми лишаями и мхами - целая гамма редчайших минералов: кроваво-красные или вишневые эвдиалиты, как золото сверкающие блестки астрофиллита, ярко-зеленые эгирины, фиолетовые плавиковые шпаты, золотистые сфены… и не перечесть той пестрой картины красок, которою одарила природа этот серый уголок земли». Кстати, не так давно я повторил этот путь Ферсмана от станции к тому самому, как я думаю, склону горы Маннепахк, так поразившей академика. И увидел ту же картину. Правда, меня она так поразить не смогла - все-таки полвека в Хибинах…
Вернувшись в Петроград, Ферсман приступил к подготовке экспедиции сюда - со следующего года они стали регулярными. Знаете, как он их называл? Научными экскурсиями. В Петрограде голод, холод, у членов экспедиции, в которую входили преподаватели и студенты созданного им в Петрограде Географического института, нет даже нормальной обуви. Они обратились в Совет народного хозяйства, чтобы получить хотя бы сапоги с галошами, но им отказали, да еще с издевательской резолюцией… Вот такие минералогические «экскурсии». А потом, с 1926 года, когда открытия апатитовых месторождений в Хибинах стали следовать ежегодно - Апатитовый цирк, Кукисвумчорр, Юкспор, плато Расвумчорр, - они стали уже направленными, настоящими экспедициями, с хорошим финансированием и четкой целью - разведать запасы.
- Евгений Арсеньевич, ваша книга откроет читателю какие-то неизвестные страницы биографии Ферсмана?
- Конечно. Это не пересказ известных событий, ее страницы навеяны воспоминаниями геологов-ветеранов, с которыми мне довелось общаться, - Владимира Влодавца, Василия Герасимовского, Екатерины Костылевой-Лабунцовой, Бориса Мелентьева, Михаила Фивега и многих других.
Вот, например, мы все знаем о его таланте оратора, и я привожу эпизод, который раскрывает эту его грань. Когда он читал лекции в университете Шанявского, приходили слушать его не только студенты, но и вся сторонняя публика. В феврале 1934 года, когда отмечалось столетие со дня рождения Менделеева, директор Института прикладной химии выступил на юбилейной конференции и сказал, что особой заслуги Менделеева в открытии Периодической системы и нет… Об этом стало известно Ферсману, он возмутился - как так?! И выступил с докладом о роли Менделеева в изучении химии Земли. Очевидец пишет: вышел Ферсман, без всяких рукописей. Это была не речь, это была импровизированная музыка. Слушателей она буквально заворожила. Он закончил, поклонился и ушел. Зал некоторое время молчал, пораженный, потом взорвался аплодисментами. Это я прочел в воспоминаниях очевидца, нигде еще не опубликованных.
- Как вы считаете, не будь Ферсмана, могло бы развитие нашего края пойти как-то по-другому?
- Может быть, путь был бы тем же самым, но изучение и освоение недр - это точно - отодвинулось бы по крайней мере до конца тридцатых-сороковых. Он инициатор, организатор разведки, основной энтузиаст изучения Хибин. Наш край действительно многим ему обязан. И открытием месторождений, и жизнью самих городов, которые выросли на них. Кольский научный центр тоже вряд ли бы существовал без него. Ведь раньше вся академическая наука была сосредоточена в Петрограде, никаких филиалов не было. А с легкой руки Ферсмана стали открываться периферийные научные станции - филиалы Академии, каждый из которых ориентировался на то сырье, которое характерно для конкретного района. Наша Кольская станция - Тиетта - была первой в стране, открыли ее в июне 1930 года. Да, родителем ее был именно Ферсман.
- Интересно, к чему применил бы он свои силы сегодня?
- Он был титаном, энциклопедистом - крупным геохимиком, минералогом, географом, популяризатором научных идеей.. Недаром его называли Ломоносовым своего времени. Да, сейчас время глобальных открытий в геологии уже прошло. То, что Ферсман прозревал как будущее края, для нас уже стало прошлым. И все же наука - вневременна. Углубляться в нее можно бесконечно.
