...История, которую я вам расскажу, приключилась в те стародавние времена, когда город на Неве назывался Ленинградом. А одну из его новостроек-окраин народ именовал Веселым поселком. Было это всего лишь в 80-х, но с тех пор жизнь так переменилась, что кажется - в другом мире. Представляете, метро кончалось площадью Александра Невского, которую еще даже не украшал памятник полководцу. Попасть на тот берег Невы можно было только наземным транспортом.
Ох уж этот 155-й автобус! Посадка в него походила на штурм, а поездка... Не дай бог везти из центра фирменный торт или какой-то другой нежный продовольственный дефицит (в те времена продукты не покупали, а «доставали»). Именно с тортиком из «Восточных сладостей» и не шибко видной елкой с ветками по одну сторону, которую посчастливилось приобрести у метро, я вечером 31 декабря ехала домой.
Я была студенткой, как и подружки - бывшие одноклассницы. Мы снимали маленькую квартирку в Веселом поселке. На улице Подвойского находился универсам с полупустыми полками да ресторан «Орешек» с кулинарией, стряпней из которой мы и кормились в соответствии с бюджетом: котлетками из капусты, свеклы и картошки и пирожками с такой же начинкой.
Но все-таки Новый год! Я отважилась на подвиг - выстояла очередь и довольная везла свою добычу к праздничному столу.
Встретить Новый год собирались дома. Мы с девчонками были еще зелеными студентками, «забивать» на сессию пока не научились. И мне, например, даже среди предновогодней кутерьмы мерещился образ злющей англичанки, мстительно грозящей пальцем. Ведь с десяток страниц текста редкой мерзости ждали перевода. А автора сего художества она умышленно не называла. Чтобы помучить бедную девочку с Севера, у которой пятерки по другим предметам. И которой позарез нужна стипендия. «Не знаете английского, идите в ткачихи!» - любила повторять наша Феодосиевна.
...Предновогоднего чуда не случилось, и я вывалилась из 155-го как обычно - в шапке набекрень и... с коробкой блинной формы. Елка односторонней лохматости теперь вообще напоминала гербарий.
Дома мы с девчонками хохотали - одна пыталась довезти яйца для бизе, другая предъявила мандарины в собственном соку. Зато было вино и бутылка шампанского. Накрыли нехитрый стол, соскоблили с картонки то, что осталось от «птичьего молока», нарядили наше хвойное недоразумение бантиками и бусиками, сняв их с себя. Скоро, скоро Новый год, наш первый вдали от дома. Кстати, услышать бой курантов предстояло из хозяйского радиоприемника, косо висевшего над кухонным столом.
Ни телевизора, ни магнитофона не имелось, а потому мы решили сбегать на улицу и почудить на снегу, который меньше чем через час станет прошлогодним.
Веселый поселок был безлюден. Почти все окна многоэтажек светились, перемигиваясь елочными гирляндами в квартирах. В этой предновогодней паузе все горки оказались нашими, чем мы и воспользовались. Три дылды носились как угорелые, с гиканьем скатываясь с ледяной горки и с упоением валяясь в снегу.
И тут откуда ни возьмись появился Дед Мороз. Большой, настоящий, в красной шубе с белым воротником, с носом, бородой, с пушистой сосенкой на плече и с авоськой в руке. Так в нашей с девочками жизни, а особенно в моей, появился Орехов. Он стоял и во все глаза смотрел, сраженный неземной красотой трех вывалянных в снегу растреп. Как выяснилось позже, он влюбился одномоментно, залпом. И забыл, куда и зачем шел, кому нес сосенку и авоську с едой и шампанским.
- Деда, ты так и будешь тут стоять? А то пошли с нами, вот-вот куранты пробьют! - позвали мы заблудшего бедолагу.
Дома обнаружилось, что под личиной Деда Мороза находился молодой Кащей с красивыми темными глазами. Орехов щедро выложил на наш неказистый стол свои гостинцы, и мы стали встречать Новый год.
Увы, к тому времени я уже была, как писали романтисты прошлого, «отравлена ядом любви». А потому самые лучшие Кащеи, Бармалеи и Деды Морозы Ленинграда не волновали мое вдребезги разбитое сердце.
Орехов приходил в гости пить чай и смотреть своими бархатными глазами. Девчонки подшучивали над ним, а он все равно приходил. Я хотела быть везде, а он хотел быть рядом. Голодные провинциалки, мы объедались Питером: театры, Эрмитаж, исторические пригороды. Театральный репертуар поглощался без разбора: это уже когда пересмотрели спектакли, шедшие несколько сезонов подряд, стали реагировать на новинки. А поначалу запасались абонементами на месяц вперед.
Ленинградец Орехов, несмотря на свои умные еврейские глаза, не питал любви к театру и даже на скрипке не играл. Но рядом с нравившейся девушкой мог вытерпеть многое. С филармонией я, конечно, погорячилась. Орехов повелся на мои рассказы про Домский собор в Риге и на Рождество доверчиво пошел на концерт классической музыки. Разумеется, со мной.
Хорошие места в партере - в филармонию билеты стоили дешево, питерская неслучайная публика. Как Орехов томился! Он изнывал от скуки, теребя в руках программку. И в момент, когда после очередных аплодисментов публика замерла в предвкушении следующего наслаждения, Орехов вдруг громко и четко прочитал в программке: «Бах. Фуга». Сделав ударение в слове «фуга» на последнем слоге. В звенящей тишине филармонического зала сольный выплеск Орехова прозвучал как сигнал SOS. Сидевшие рядом старушки в кружевных воротничках посмотрели на нас, как на насекомых. Я от стыда готова была стечь с кресла и незаметно испариться.
А однажды мой преданный Дон Кихот защитил меня от распоясавшегося в автобусе прилипалы. На остановке драка продолжилась, и Орехов был изрядно бит. Но мне все равно было приятно.
В конце концов, устав от неразделенной любви, Орехов уехал из Ленинграда. А я спустя пару-тройку лет в новогоднюю ночь повстречала Деда Мороза, который стал отцом моих детей.
...Однажды, будучи студенткой журфака уже Санкт-Петербургского университета, я вновь столкнулась с Ореховым. Питер город маленький.
- «Гостиный двор». Следующая станция - «Василеостровская»!
В вагон вошел высокий мужчина, и мы сразу уставились друг на друга.
- Орехов!
- Ты?
До «Васьки» ехать долго, я успела узнать, что Орехов женат, растет дочь, моя тезка.
- Этим летом возил ее в Ригу, были в Домском соборе, слушали орган. Только сейчас в зале кресла, а не скамьи из красного дерева, как ты рассказывала...
- Я знаю, Володя...