Я хочу рассказать вам о тех, кого уже нет и никогда не будет. Тех, благодаря кому наш Мурманск является тем, что он есть. Тех, о ком скоро некому будет вспоминать. О моем отце, его учителях, друзьях, соперниках - о мурманских капитанах.

Сорок лет я носил в сердце нестихающую детскую обиду на отца и его друзей. Мне было, кажется, восемь: отец пришел с моря, мы отправились в «Буратино» и он купил мне машину. Шикарную зеленую «Чайку», с габаритными огнями и дистанционным управлением. Это была мечта - больше в этой жизни нечего хотеть. А из магазина мы пошли в гости…

…Они вчетвером елозили по полу, вырывая друг у друга пульт: 30-летние капитаны, абсолютно трезвые (застолье еще не началось, жены на кухне наносили последние штрихи), в одинаковых белых рубашках, одинаковых черных нейлоновых галстучках-самовязах, черных узких брюках, нейлоновых носках, остроносых черных лакированных туфлях. «Дай! Дай мне!». «Э-э, моя очередь!» Они сломали мою «Чайку». Жить больше было незачем.

И только этой осенью, сидя у отцовской могилы, я наконец понял: вечно голодные дети военной поры, потерявшие на Великой Отечественной отцов, они просто на полчаса нырнули в нормальное детство, в то, чего были лишены. Они ведь и в мореходки поступали во многом потому, что «там форма и кормят». Это потом, для парадных газетных интервью журналисты дописывали за них правильные слова про романтику морских просторов и соленое счастье рыбацкой работы.

Дядя Слава Лазарев, дядя Коля Рузов, дядя Саша Чурилов. Капитаны «Севрыбхолодфлота». Они приходили к нам домой, молодые, красивые, веселые, шумные, и басовитый рокот их командирских голосов сразу наполнял все комнаты. Отсидев положенное с женами за столом, уходили перекурить на кухню, и оттуда доносились непонятные и манящие слова: ахтерпик, коффердам, дифферент, тамбучина…

Никого из них я, наверное, ни разу не видел в гражданской одежде: всегда или в черном двубортном, или синем однобортном кителе, или в синей же тужурке, в золоте капитанских нашивок на обшлагах или погонах, с училищными «поплавками», орденскими планками и главной ценностью - окруженные якорь-цепью якорь и секстан (теперь нагрудный знак «Капитан дальнего плавания» можно купить в интернет-магазине за 300 рублей). По форме - и в пир, и в мир, и в добрые люди. Не было среди них шмоточников. Они позволяли себе единственную слабость - капитанские фуражки. О! Найти хорошего мастера - в Ленинграде или Одессе - и начать отпуск с поездки к нему, чтобы построить правильную фуражку, это было большое дело. И, насколько помню, адресами фуражечных дел умельцев не делились даже с друзьями.

Отец просто не умел носить штатское: в цветастой рубахе-«гавайке» и светлых летних брюках он как будто становился меньше ростом и за это заработал семейное прозвище - Винни-Пух.

Но плюшевого в нем не было ни на грамм. Иначе и быть не могло. Сейчас в ходу такое определение капитана: «Первый после Бога». Неверно это. Капитан на корабле - царь, бог и воинский начальник, он обладает практически неограниченной властью. Его распоряжения обязательны к исполнению всеми находящимися на борту лицами (и не только членами экипажа). Он вправе изолировать любое лицо, проводить дознание, исполнять нотариальные функции - регистрировать рождения и смерти, заверять завещания, заключать браки.

И самое главное - принимать все должные меры для предотвращения вреда судну, людям на его борту, грузам. В современном морском праве до сих пор присутствует понятие «мятеж на борту». И капитан обязан его подавить всеми способами, вплоть до… Еще в 60-е на советских судах в капитанской каюте, в сейфе, стоял карабин. Догадайтесь, для каких целей? В общем, строки Гумилева «Или, бунт на борту обнаружив, из-за пояса рвет пистолет, так, что сыплется золото с кружев, с розоватых брабантских манжет» не до конца потеряли актуальность.

Писать об этом трудно, но надо - и отец, и другие капитаны, бывало, били своих моряков: застав пьяными на вахте, а то и когда на них бросались с ножом (он у матроса всегда под рукой, чтобы рыбу шкерить или для такелажных работ). А однажды отец кулаками «исполнил нотариальную функцию»: когда матрос, встретив большое светлое чувство, решил бросить жену с тремя детьми. Семья, кстати, была сохранена.

В экипаже плавбазы две сотни в основном молодых и здоровых мужиков - покладистых среди них еще поискать надо, каждый с норовом и характером - и около десятка женщин. В таких условиях (да еще замкнутое пространство и тяжелая, изматывающая каждодневная пахота) дисциплина - не пустое слово из корабельного устава, а насущная необходимость. И поддержать ее можно только одним способом - беспрекословным авторитетом капитана. На чем он держался? Думаю, на четырех китах: моральном и физическом давлении, человеческих качествах капитана и его… удачливости. Попробую объяснить.

Году так в 82-м мне в Ленинград, где я тогда учился, позвонила мама: отец с экипажем прилетает в Москву из Марокко и просит встретить его в Шереметьеве. Прилетел. Встретил. Обнялись. И отец поволок меня в уголок - ему было невтерпеж одарить своего студента обновками из «загранки». И только я примерил один башмак… «Ваши документы!» - откуда ни возьмись нарисовался бдительный сержант, сиявший от предвкушения благодарности начальства за поимку спекулянтов. Предъявили мы доказательства своих близкородственных отношений. Милиционер потух, козырнул, и тут отец ровным спокойным голосом, с паузами, отчеканил: «Сержант, мне представляется, Вам следует более тщательно относиться к несению службы». Каждым словом он вколачивал беднягу в шереметьевский пол, пока на поверхности не остались лишь фуражка и горящие уши.

Или вот деталька. В детстве отец был непререкаемым авторитетом и образцом. «Папа всегда доедает манную кашу до конца». «Папа всегда говорит правду». «Папа учился только на «пятерки». «Папа никогда не обижал девочек». Но лет с 14 я пытался доказать отцу, что у меня есть свое мнение и он напрасно воспринимает сына как 221-го подчиненного. Все это его безмерно удивляло и понимания не находило. И тут, как мне казалось, на помощь пришла природа: за время полугодового отцовского рейса я сильно подрос (физически). При встрече я - якобы в шутку - еще и привстал на цыпочки и этак свысока на него посмотрел. Он - тоже якобы в шутку - тут же процитировал Наполеона: «Даву, Вы не выше меня, а длиннее. И я всегда могу укоротить Вас на голову». Охота меряться ростом пропала надолго.

В 76-м отцовская «Севрыба» стояла на ремонте в Клайпеде, и был на ней матрос Лешечка - человек огромной физической силы и с золотой душой: добрый, отзывчивый, справедливый, работящий. Все это - пока не выпьет. Очередное вызволение Лешечки из милиции после «залета» обошлось отцу в ящик коньяку. Последовал разбор полетов. В его-то разгар я и заглянул в каюту: вокруг овального стола для совещаний нарезал круги, гоняясь за «залетным», мой отец. А Лешечка, блюдя субординацию, успевал на ходу оборачиваться и просил: «Ну, Адольф Петрович, хватит уже! Я больше не буду!» Тогда я искренне недоумевал, почему он, будучи на голову выше капитана и раза в два шире, не нейтрализовал его физически: ведь свидетелей - до моего появления - не было? Понял через пару лет.

Отец дома никогда не матерился (хотя и был любителем большого петровского загиба - в море без этого никак) и пальцем меня не трогал. За исключением одного случая. Как-то в борьбе за свои права с мамой я употребил совсем не те слова. Из-под земли вырос отец и зарядил мне с правой. Вот тогда я наконец, понял смысл выражения «время остановилось»: все происходило очень медленно, еле-еле плыл кулак (мне в голову даже не пришло увернуться или сблокировать его), в отцовских глазах мелькнул испуг, он вроде бы даже попытался притормозить, но кулак прилетел по адресу. И тогда полетел я - от порога до шкафа у противоположной стены. Шкаф этот мне никогда не нравился. Выбрасывать его было ничуть не жалко.

Готовясь к роли командира фрегата эпохи наполеоновских войн в фильме «Хозяин морей: на краю земли», австралийский актер Рассел Кроу проинтервьюировал десятки капитанов. И сделал потрясающе точный вывод: «Капитан выполняет работу одиночек и должен быть готов к одиночеству. Не всегда прав, но всегда уверен - это о них, в опасных ситуациях капитан не имеет «права колебаться».

Одиночество - верное слово. Не может быть у капитана друзей в экипаже, вся команда - его подчиненные. Начнешь кого-то из хорошего отношения выделять, коллектив тут же пойдет трещинами. А на коллективе хороший командир должен играть, как Паганини на скрипке: где подтянуть струны, где ослабить, и все время прислушиваться к инструменту. Психология-с.

Конечно, моряк ценит в хорошем капитане справедливость, уважительное отношение, верность данному слову. Понятно, что и лошадь, и человек не любят ходить в строгой узде. Но моряк простит капитану и грубость, и самодурство, и прочие закидоны за его морские лихость и удачливость. «Уловистый» мастер, знающий «рыбные места», имеющий «чуйку» на косяки и умение быстро «обловиться», всегда будет уважаем экипажем - значит, в семью придешь из рейса не с пустыми карманами. То же самое, но применительно к «базовским» капитанам - это способность обеспечить рыбофабрику сырьем в должном объеме: простои сказываются на кошельке каждого и настроении команды.

Правила запрещают швартовку судов в море борт к борту при волнении свыше четырех баллов. Но капитаны повсеместно рисковали: Родина ждала рыбу, а экипаж хороших заработков.

Представьте себе «баренцуху» в разгар мойвенной путины: морозец, ветерок, волнение, плохая видимость. Плавбаза водоизмещением под 20 тысяч тонн, слева к ней уже ошвартован 18-тысячетонный транспортный рефрижератор, на который перегружается готовая рыбопродукция. За кормой на бакштове - танкер-пятитысячник. С него идет заправка топливом. И весь этот «табор» ползет швартоваться к малышу-кошельковисту. Тот лежит в дрейфе, потому что ограничен в маневре - у него по правому борту полный кошелек мойвы. И за все четыре судна отвечает перед Родиной и законом капитан швартующейся плавбазы: рассчитай курс, скомандуй в машину, проконтролируй палубную команду. Кофе литрами, «Беломор» пачками, «в Бога, в душу, в мать» - по громкой связи. Огромные кранцы лопаются как виноградины под каблуком Гулливера. Уф-ф, ошвартовались…

После одной такой образцово-показательной швартовки капитан «малыша» рявкнул моему отцу: «А теперь давай ко мне на палубу. Будешь мне штаны отстирывать». Весь промрайон, слушавший эту музыку в эфире, грохнул смехом.

Совсем мелким я как-то решил, что дома меня обманывают и отец никакой не капитан, а пожарник. Просто во время стоянок он всегда убегал из дома ранним утром, чтобы до «графика» заскочить на «Севрыбу» и проверить состояние дел: «Все-все, пора, сын - социалистическое производство горит!»

Я рассказал эту историю отцову соплавателю, капитану Петру Сидоровичу Фесенко, он подтвердил:

- Да, производство «горело». И мы горели вместе с ним. Соревновательность была у капитанов в крови. Быть первым, быть лучшим - этим жили. И дело не в деньгах, нет. Главное - показать себя в работе. Штурмана, у которых этой жилки не было, с плавбаз уходили через рейс-два на «курорт», на транспорта. Плавбаза - это завод, даже должность называлась «капитан-директор». Причем капитан ты в меньшей степени (если подобрал хороший штурманский состав, на мостике тебе делать нечего, разве что когда погодные условия тяжелые). А так - ты в основном директор: проблемы ведь возникали не ежедневно - ежеминутно. Без отдыха: палуба - фабрика - палуба - фабрика… Ну, спустишься в каюту телеграмму в управление написать и опять по кругу. Просыпались от тишины: нет привычных шумов, значит, что-то случилось. Авария?

Я, правда, помню черно-белый документальный фильм Мурманской телестудии. Тогда, в 1972 году, «Севрыба» с ловцами пошла осваивать новый промрайон - на Лабрадор. На борту был вертолет для ледовой разведки и поиска рыбы. Так, судя по фильму, отец жил на мостике, там есть кадры: в закутке штурманской рубки, завернувшись в тулуп и надвинув на глаза ушанку, он спит на лавке. В том году его назвали лучшим капитаном Минрыбхоза СССР. Говорили, что представят к Герою Соцтруда, но потом решили, что еще молодой и дали орден Трудового Красного Знамени.

Его еще дважды соберутся сделать Героем. Но, если память не подводит, в 81-м на заходе в английский Фалмут судовая уборщица украла в магазине с витрины кошелек ценой в 5 фунтов. Опозорила родину социализма. Тут скажи спасибо, что не списали с флота. Не ты украл? А почему не воспитал ее правильно?! Ну и что, что ей 45 лет?! Звезда Героя трансформировалась в орден «Знак Почета». Потом, уже при Горбачеве, его таки представили к Герою. Но мудрый реформатор как раз тогда порешил, что частые награждения обесценивают высокое звание. А капитану Болычеву хватит и ордена Ленина, с чем его и поздравил правительственной телеграммой. Отец тогда посчитал, что генсек его унизил...

В 87-м отца экстренно доставили с промысла с убийственным диагнозом - рак. Жизнь ему спасли мудрые руки докторов Зинькевича и Скрипчака. А заставила жить мама - она принесла в палату матрас, бросила на пол и надолго поселилась в онкодиспансере.

После операций отец очень долго не мог говорить. Но они ворковали с мамой: он писал ей в блокнотах. Эти блокноты теперь у меня дома: я никогда не думал, что в нем было столько нежности.

И вот что я вам скажу: у каждого хорошего капитана обязательно была хорошая жена. И дело тут не в «обеспечении надежного тыла». Естественно, у отца был штатный помполит. Но был еще и пом по экипажу - моя мама. У нас дома регулярно кто-то жил: родители и невесты моряков с «Севрыбы», их земляки, приехавшие в Мурманск устраиваться на флот. Она «мастерила» свадьбы, воспитывала загулявших мужей, учила молодых морячек ждать, воевала с разводами, помогала выбивать места в садиках и жилье. Мама такая была не одна - целый женсовет при управлении «Севрыбхолодфлота».

Капитан Фесенко считает, что самым трудным в работе советских капитанов были так называемые продления рейсов. Что это? А вот представьте: заканчивается отчетный период (квартал или год), а флот недобирает положенных пару тысяч тонн пищевой продукции. И причины объективные - в паре промрайонов затянувшиеся шторма или рыба ушла и ловцы никак не могут ее найти. А там, где вы, отличная рыбалка, но у вас истекают предельные по КЗоТу 175 суток рейса. И из управления по закрытой связи капитану приходит указание: команда должна принять добровольное решение о продлении рейса на 10 суток. Созывается собрание экипажа (все свободные от вахт), и начинаются уговоры. А все до черта устали, все страшно соскучились по берегу, да и судовой план - всем это давно известно - перекрыт на 150 процентов. Причем ни давить, ни ссылаться на закрытый приказ нельзя. О, это были чудеса дипломатии - ведь «просьба» экипажа о продлении рейса должна быть единогласной.

Капитану Фесенко виднее, но мне кажется, что самым трудным в их работе было возвращение на берег. Безусловных абсолютных монархов в море, на берегу их подвергали немедленной и беспощадной детронизации. Давай теперь побегай по отделам управления: вот у тебя перерасход топлива, вот претензии по качеству этой партии пресервов, вот на судне, считает партком, плохо поставлена воспитательная работа. А главное - дамы из ОТиЗа (отдела труда и зарплаты) совсем не так, как ты, посчитали рейсовую премию. Что ты скажешь экипажу? И меняется осанка и походка, на лице появляется искательная улыбка, а из портфеля «сувениры» - конфеты и бутылки с импортными наклейками.

И все-таки им было чем гордиться - они раздвигали горизонт. Как там у Гумилева в «Капитанах»?

И кажется - в мире,

как прежде, есть страны,

Куда не ступала людская нога…

Как будто

не все пересчитаны звезды,

Как будто наш мир

не открыт до конца!

На знаке Минрыбхоза СССР «За безаварийную работу» силуэт траулера перекрывает земной шар. Все правильно: наши рыбаки работали возле Антарктиды, Намибии, Перу, Аргентины, Марокко, Канады, Великобритании, на Канарах, Фарерах - по всему Мировому океану. Так было.

А потом пришли 90-е. Сначала из-под ног капитанов выдернули страну, потом - палубу. И тогда кончилась жизнь.

Первым ушел дядя Саша Чурилов - он шел домой из порта и на проходной у него остановилось сердце. Потом в рейсе умер дядя Слава Лазарев. По советской инерции их должным образом почтили - двум транспортным рефрижераторам дали имена «Капитан Чурилов» и «Капитан Лазарев». Вот только ненадолго: СРХФ растащили вскоре по бандитским карманам (говорят, не обошлось без Япончика). «Капитанов» долго перепрятывали - регистрировали на Кипре, в Панаме, Белизе. «Чурилов» стал «Монтерреем», «Лазарев» - «Сальвадором».

Хорошо зарабатывая, больших богатств отец не скопил - всегда помогал родственникам, охотно давал в долг - часто без возврата. За все годы не принес домой с «Севрыбы» ни одного рыбьего хвоста: «Как ты себе это представляешь? Я же капитан!» Тем острее он переживал вакханалию начала 90-х: махинации с топливом, браконьерский лов, береговое воровство взахлеб. В последний год жизни отец часто спрашивал маму: «Я что, неправильно жил? Что я оставлю детям и внукам?»

20 сентября 1994 года он поднялся на борт к Петру Сидоровичу Фесенко. И умер в его капитанской каюте - сердце. Наверное, это лучше, чем на берегу? На кладбище он лежит в метре от капитана Гаврилова. Они долгие годы соперничали с Николаем Александровичем - профессионально, по-капитански выясняли «кто круче». Соперничество это было острым, порой даже напоминало вражду. И вот: рядом в море - рядом на кладбище.

В Мурманске есть семь «капитанских» улиц - Буркова, Егорова, Тарана, Орликовой, Маклакова, Пономарева, Копытова. Восьмой, видимо, уже не будет. Жаль.

Жаль, что нет улицы Федора Игнатьевича Чернявского, редкой судьбы человека, в Великую Отечественную служившего летчиком военно-транспортной авиации, а потом у нас - капитаном «Мурмансельди» и тралфлота. Нет улицы Георгия Михайловича Бородулина, его в 35-м арестовали по обвинению в шпионаже, он не подписал ничего и был освобожден по недоказанности, в 1941-м воевал на Северном флоте, в 65-м создал и возглавил «Севрыбхолодфлот», на флоте имел прозвище Отец родной - совершенно заслуженное. Нет улицы Михаила Ивановича Каргина, донского казака, в 80-х возглавлявшего ВРПО «Севрыба», минувшей весной он скончался в Костроме, но завещал похоронить его в Мурманске.

И я бы хотел пройти по улице моего отца. Ты волновался, что тебе нечего оставить после себя? Ты оставил мне имя. Мне - хватит. Но мне не хватает тебя, папа.

Фото:
Фото:
Фото:
Фото:
Фото:
Петр БОЛЫЧЕВ