...Да, ожесточение, рожденное войной, страшно! Люди, совсем недавно относившиеся к тебе по-доброму, жившие рядом, бок о бок, улыбавшиеся при встрече, под влиянием пролитой с обеих сторон крови, под воздействием пропаганды, ежедневно вдалбливающей в головы, что черное - это на самом деле белое, и наоборот, начинают тебя ненавидеть. На этой-то ненависти и собирает лукавый обильную жатву.

От тягостных мыслей меня отрывает дед Бошко. Взгляд его суров.

- Ты не ответил на главный вопрос. Зачем - война? Неужели никак без нее не обойтись?

Я уже привык, что русские здесь, в Сербии, больше, чем просто люди, что приходится порой отвечать за все неустройства мира, за всю вселенскую скорбь. Но все же рассуждать на столь ответственную тему - дело богословов. Однако Бошко ждет, не отводит глаз. И я решаюсь… Люди по собственному греховному произволу заваривают порой, кровавую кашу. При этом война войне рознь. Есть большая разница между нападением на беззащитных и обороной Родины. А потому война - не только низость, но и высота человеческого духа. Отдельный человек и целый народ испытываются на прочность, на разрыв, очищаются страданием.

- Ты еще скажи, что война полезна, - голос деда полон горечи.

Нет, не скажу. Но даже зло, случается, можно обратить к добру. К примеру, всякому верующему знакомо чувство горестного недоумения по поводу собственной греховной закоснелости: да неужели только карой и можно меня вразумить? Для кого-то война и является такой вразумляющей карой. Допустим, вел человек неправильный образ жизни и в результате тяжело заболел. Волей-неволей ему, если он хочет выздороветь, придется задуматься о причинах недуга, оставить вредные привычки, отсечь пристрастия.

- Ну, этак не каждого исцелишь, - язвительно замечает Бошко. - Иной и желает поправиться, но от привычек дурных отказаться не в силах. А кое-кто и вовсе не захочет выздоравливать, скажет, хоть последний день да мой, как хочу, так и проживу.

- Не все и вразумляются. От человека зависит, от народа. Но путь ко спасению Господь указывает каждому.

- Да за что ж Богу так жестоко нас наказывать? А, русский?

Я пожимаю плечами:

- Жестокость и зло не от Бога, от человека. Сами выбираем, чему служить - греху или святости, истине или лжи. Всевышний только уважает нашу свободу. А насчет наказания: может, крест у вас, сербов, такой - веками несете, а может, другие причины есть. Ведь есть, правда?

Дед Бошко опускает голову, думает.

- Во всяком случае, одну, как умею, назову. Стержня в людях не стало. И оттого они - былинки на ветру: куда подует, туда и поклонятся. Сложатся обстоятельства - хороший человек, не сложатся - подлость совершит, не задумается. Всё нынче легко очень: дружба, любовь, ненависть, предательство - всё воздух, дым. А в душу заглянешь - одна пустота да эти самые обстоятельства. И каждый - сам за себя. Даже война ничему не научила.

- А вот и ответ на вторую половину вопроса. Раз не научила - снова быть беде. Значит, как ни горько, оставаться войнам на земле до самого конца, до Судного дня. А вообще, чтобы мир настал снаружи, он сначала должен наступить внутри. С Богом примириться надо.

Мой собеседник отхлебывает из чашки.

- Примириться, говоришь. Это, русский, самое трудное. Где тут с Господом мир заключать, когда соседу простить не можешь, что он доску в твоем заборе сломать хотел по пьяному делу. Знаешь поговорку: где два серба, там три партии. У нас если кто-то с кем-то помирился - это уже событие. Вот послушай, расскажу тебе историю.

Бошко затягивается в последний раз и гасит сигарету о пепельницу.

- Жили неподалеку отсюда два непримиримых врага - партизан и четник. Родились в одном сербском селе, а поди ж ты - разошлись дорожки, - первый к Тито ушел, второй к чиче Драже подался. Сражались они меж собой пуще, чем с немчурой и макаронниками. И до того друг другу досадили, что поклялись в вечной ненависти. Долго ли, коротко ли - прогнали фашиста. Партизан потом выслужился, генералом стал, а четник отсидел свое и жил в родном селе на отшибе. Со временем генерал в отставку вышел и дачу купил в тех местах. Обитал-то он в столице, но иногда наезжал отдыхать. Умер Тито. Начался распад страны, снова в наших краях кровь полилась. И вот…

Голос у деда резкий и хриплый, но рассказывает он с почти былинной торжественностью. Слушаю, боясь пропустить хоть слово. Стоит на секунду отвлечься, потерять нить - и пиши пропало, ничего потом не поймешь.

- Случилась однажды великая непогода. Ливни здесь, в горах - не дай Боже. А тогда и вовсе ураган нашел. А генерал как раз на дачу ехал. И надо же такому произойти, не иначе промысел то был, точнехонько напротив четникова дома занесло генеральское авто да в канаву бросило. Сидит партизан в машине. Снаружи холодно, темно, дождь хлещет, а внутри у него слезы злые закипают, потому что, как ни крути, а придётся ему четника звать - самому не выбраться, а кроме четника - никого в округе. Решил сначала генерал лучше умереть, чем к заклятому врагу за помощью обратиться.

- Да неужто он знал, где четник живет, - не выдерживаю я.

- Не перебивай! - Бошко рассердился. - Знал, конечно, здесь все про всех известно. Тем более такие люди. Да об их взаимной ненависти легенды ходили, песни складывали…

Ну вот. Через час решил партизан вылезти из машины и пешком идти в село за подмогой. Но прошел два шага, промок, выругался и вернулся обратно. А дождю конца-края не видно. Делать нечего, посидел, позлился генерал и пошел к четнику. Постучался - никто не отзывается. Крикнул «Домачине - хозяин» - нет ответа. Сам отворил дверь, зашел. Видит, икона в красном углу, под ней сабля гайдуцкая, на стене гусли старинные и портрет Караджича. Под портретом стол, а за ним - четник. Сидит, курит, партизана поджидает.

- А откуда он знал, что генерал появится?

Дед смотрит на меня, как на маленького.

- Это же четник - лесной человек. Машина еще застрять не успела как следует, а ему уже все известно было. Да и генерал знал, что четник его ждет - партизан все-таки.

Вошел он в комнату, как был, грязный, промокший, продрогший, сел напротив. И тоже задымил. Представь себе картину: сидят за столом двое - курят, смотрят пристально друг на друга и молчат. Со стороны, пожалуй, могло показаться, что два друга закадычных собрались, которым и разговаривать незачем - давным-давно всё уже обсудили, без слов, глазами понимают. Ну а коли знающий человек зашел, подивился бы, враги заклятые сидят, и ужаснулся - быть грозе. Впрочем, гроза и без того была: дождь в окно так и колотился, ветер бушевал, гром гремел, молния сверкала - страх Божий, да и только.

Долго они так сидели, ни слова не проронив, но, хотя и молчали, шла меж ними неслышная ухом беседа.

- А ведь ты партизан не партии и Тито, а Зоранки и Горана Крстановичей - православных родителей сын, - молча говорил четник.

- А не твой ли, четник, брат родной Небойша Станишич в Союзе коммунистов Югославии был, видные посты занимал, - отвечал генерал.

- Да твой же, партизан, прадед Джордже и мой - Душан вместе в гайдуках головы турецкие рубили, за Сербию Великую бились, - поддавал жару четник.

- За Сербию, величие которой в братском союзе с другими славянскими народами. За Великосербию, имя которой Югославия, - не отступал генерал.

- Где теперь твоя Югославия? - рубил с плеча четник.

- Там же, где и твоя Великая Сербия, - отражал удар генерал.

Вскипел тут четник, сверкнул глазами, поднялся, хотел уйти, но остыл и сел - куда бежать из собственного дома. Горько задумались оба.

- Нет больше в Сербии ничего сербского, - не словами, сердцем произнес четник.

- Нет. Не стало, - эхом откликнулся генерал - беззвучно, душой.

И заплакали седые головы: над ушедшей юностью, разбитыми надеждами, несчастной судьбиной своего народа-мученика.

Бошко умолк, рассеянно уставившись в одну точку где-то над моей головой, как будто не замечая скрывавшего небо навеса, смотрел прямо в пронзительную бездонную высь. Затем, очнувшись, продолжил:

- А отплакав, встали, крепко обнялись, по-братски троекратно расцеловались и пошли вытаскивать генералову колымагу. С тех пор как не было злее ненависти, так не стало крепче любви, чем между партизаном и четником. И как складывали песни об их вражде, так теперь поют об их дружбе.

Так я и не понял, сочинил все это дед или правду рассказал, приврав немного для пущей достоверности. Сомневаться же вслух не решился. Спросил только:

- Где они сейчас - партизан и четник?

- Четник, рассказывают, погиб на Сараевско-Романийском фронте. Убило его в бою осколком мины. Сражался рядовым бойцом. А генерал жив. Большой пост занимал во время войны. Скрывается теперь от Гаагского трибунала. Где он - знают горы, ветер да верные люди.

Говорю, размышляя вслух:

- Все бы сербы так примирились. А еще лучше - народы между собой...

Дмитрий ЕРМОЛАЕВ