30 апреля 1945-го случайный немецкий самолет прошел на бреющем над знаменитой Венской оперой. И, видимо, не было у него никакой особой необходимости обстреливать группу русских солдат - там, внизу, у театра. Война-то кончалась. Но фашистский летчик так не думал - отмерил красноармейцам свинца от души, никого не щадя.

И ничего могло бы не быть. Большой и интересной жизни после войны, десятка книг и нескольких сотен статей. Тысяч учеников (их сейчас в нашей области можно встретить везде, на разных должностях, в самых разных званиях)… Целой науки - кольского краеведения в том виде, каким создал этот пласт исторической науки один из обстрелянных немцем солдат.

Но смертная та плеть пехотинца Ивана Ушакова пощадила - пули задели голову, прошли по касательной. Тяжелое ранение. Но - выжил…

Рассказанный эпизод - лишь часть фронтовой судьбы Ушакова. Четыре года передовой - не шутка. Но, видно, берег его Господь. Показательно, что войну он вспоминать не любил, уходил от вопросов о ней. Как сам однажды сказал: «О войне и заслугах не надо. Война - это просто тяжелый, бесконечный, безрадостный труд. Бывало, роешь окоп, долбишь мерзлую землю. Стараешься - может, в этом окопе недели две предстоит просидеть. Но вдруг приказ - идти вперед. И на новом месте долбишь землю заново… Не хочу о заслугах. 27 миллионов соотечественников погибло в войну, а я вот живу. И занимаюсь любимым делом. Какие еще почести и награды?!»

После войны - учеба в Магнитогорском педагогическом институте. Кстати, однокурснице и будущей жене, Вере Никифоровне, он при первой встрече очень не понравился:

- Иду по коридору, а в дверях аудитории, в которой у нас должна быть первая лекция, стоит солдат. Кирзовые сапоги, вытертые галифе, пожелтевшая гимнастерка и на голове - шапка кудрявых волос. Стоит так, что не пройти, и обращается ко мне: «Девушка, вы к нам?» - «Если это исторический факультет, значит - к вам». - «Хотите - садитесь ко мне, не хотите - сзади меня садитесь...» Он мне очень не понравился, я еще подумала: «Какой развязный солдат!» - и села ему в затылок. Так и сидели все четыре года учебы...

Затем аспирантура при Ленинградском педагогическом институте имени М. Н. Покровского. После того, как этот вуз закрыли, в минобразования РСФСР Ушакову предложили: либо в Нижний Новгород - деканом, либо в Мурманск. Он выбрал Мурманск. Сейчас кажется удивительным, но у нас, на Кольском Севере, Ушаков оказался случайно.

Не случайным было другое. Профессионализм и не просто интерес к родной стране и избранному делу, но любовь к ним, безусловная, внимательная и чуткая. Это-то, как мне представляется, и стало основанием труда всей жизни Ивана Ушакова - кольского краеведения.

Создание этой особой науки - по сути, освоение целины, огромного, почти нетронутого пространства знаний о прошлом Мурмана. Много позже, уже после смерти ученого, его супруга Вера Никифоровна рассказывала мне о том жестком режиме жизни, которому он следовал все эти годы. Вот где таится четкий ответ на вопрос, как ему удалось так много сделать. Рабочий день - 18 часов: архив - обработка материалов - лекции и подготовка к ним. И так, по этому четкому кругу, - многие годы. Неслучайно уже через 15 лет сложился классический труд «Кольская земля», увидевший свет в 1972-м.

- В последние годы я упрашивала его не работать так много, - говорит моя собеседница. - На что он ответил: «Я работаю за тех, кто был со мною рядом в окопах и не вернулся».

В 90-е «Кольская земля» вошла в трехтомник Ушакова, фактическим продолжением которого стали чуть позже словарь «Кольский Север в досоветское время» и «Ссылка на Кольский Север в досоветское время». И это далеко не все, а лишь избранные, классические труды.

«Что может сделать один человек? - писал об Ушакове один из его соратников и единомышленников, писатель-мурманчанин Виталий Маслов. - Прекрасные люди, много прекрасных людей, краеведов занимались историей нашего края. Накоплено знаний - где глубже, где помельче - накоплено было много, но все - вразброс, отдельными полями, и главный тезис наших общечеловеков, не любящих нас, был: «Мурман?! Что о нем говорить! Здесь культурный-то слой - практически вовсе его нету!»

Но пришел этот один человек - несуетливый, внимательный к тому, что сделано до него, предельно в деле собранный внутренне, любящий Отечество наше великое, и словно закваска какая-то всколыхнула все, что накоплено, заставила как бы забродить, и вся масса знаний обрела форму…»

А вот как отзывается о нем профессор Алексей Алексеевич Киселев: «Первые шесть лет моей работы в пединституте (1963-1969) мы с Иваном Федоровичем были вроде бы в одинаковом положении - рядовые преподаватели вуза… Я же прекрасно понимал, что мне с Ушаковым рано становиться рядом. Я считал себя ведомым, а его видел ведущим, как принято говорить у летчиков. Я чувствовал, что в нашей упряжке он - коренник, а я только пристяжная лошадь…».

Мне довелось учиться у Ивана Федоровича, несколько раз сдавать ему зачеты и экзамены по «Истории Отечества». Было это, пожалуй, в «золотое» для истфака МГПИ время - в начале девяностых. Тогда, так уж случилось, у нас преподавали замечательные ученые и лекторы среднего и младшего поколения историков-мурманчан - от Юрия Трошина и Геннадия Атласова до Олега Климова и Владимира Карелина. И старшие, конечно, - Алексей Киселев и Иван Ушаков.

Молодым я Ушакова, понятное дело, не помню - разница в возрасте ровно пятьдесят лет. Только седым, опирающимся на палочку, казавшимся мне тогда очень большим, величественным. Всегда - прямая спина, всегда костюм с иголочки, неизменный галстук. Безупречная выправка. Могучий старик! Мы, студенты МГПИ моего поколения, и называли его - «дедушка». Замечу, с неизменными уважением и любовью, как старшего, самого доброго и мудрого члена семьи. Да, «дедушка». Однако молодости, даже мальчишества какого-то неоглядного, было в нем предостаточно - до самого конца. И посмеяться любил, и пошутить при случае - дай бог каждому.

Все, кто учился у Ушакова, знают, что сдавать экзамены и зачеты ему было легко. Чтоб получить у «дедушки» неудовлетворительную оценку, это надо было очень постараться.

Любопытно, что у Ушакова имелся свой четкий порядок проведения экзамена. По билету ты отвечал первый вопрос устно, второй письменно. И за каждый получал оценку. Разбирался профессор с твоими каракулями с красным карандашом в руках: аккуратненьким таким, крохотным. Отметит неточности, начертит нужную цифирку - и гуляй, студент. Как правило, «хорошо» или «отлично» - щадил нас Иван Федорович.

Он как-то спокойно относился ко всяческим нашим школярским хитростям, вроде списывания и прочих традиционных уловок студенческой вольницы. Порой, пока мы, разобрав билеты, потихоньку готовились (кто самостоятельно, а кто и заглядывая в шпаргалку-тетрадку-книжку), читал газету, причем зачастую иностранную - румынскую, к примеру. Делал он это весьма своеобразно - почти полностью закрывшись от аудитории газетной полосой. Когда надо, громко, на весь зал, почти театрально, возглашал:

- Внимание! Переворачиваю…

Чувство юмора, конечно, и - мягкая ирония к нам, грешным, во всем этом действе сквозила. О том, насколько замечательно - точно и остро - Ушаков умел шутить, вспоминают многие из тех, кто хорошо знал его при жизни, в первую очередь коллеги-ученые. Один из преподавателей истфака 80-90-х Юрий Трошин вспоминал, например, как в свою пору на одного из его товарищей-студентов после каникул пришла бумага из вытрезвителя Анапы - штраф 15 рублей. Позже оказалось, что это были проделки приятеля пострадавшего, но доказать что-либо не удалось - деньги у парня высчитали из стипендии. «Иван Федорович с юмором отнесся к этому эпизоду… Так, рассказывая о начале русско-турецкой войны, вполне серьезным тоном сказал: «Военные действия начались с того, что турки высадили десант в том самом месте, откуда к нам приходят квитанции на 15 рублей».

Мое личное общение с Ушаковым началось уже после окончания института - общение пусть не столь долгое, но довольно близкое, и как журналиста, и как писателя. Надо отдать должное, Иван Федорович был очень внимателен, удивительно щедр на доброе слово и похвалу, хоть я порой не так уж их и заслуживал. Он читал «Мурманский вестник», не раз публично называл нашу газету своей. Оно и понятно, мы регулярно печатали его декалоги - краеведческие исследования, обычно состоявшие из десяти частей. Так что «Вестник» он читал весьма тщательно, пристально.

И никогда не упускал возможность отметить какой-то удачный материал или - стихи. О, это ведь было одно из увлечений Ушакова, о котором мало кто ведал, только самые близкие люди. Он знал немало стихов наизусть - беспрестанно на лекциях цитировал Пушкина. И на удивление неплохо разбирался в поэзии Кольского края. Да что говорить, наше знакомство (уже не в ролях студента и преподавателя, а - личное) началось с того, что Иван Федорович подошел ко мне и принялся цитировать чуть переиначенные мои стихи. Дело было в 96-м, в приемной губернатора, к которому мурманские писатели и ученые пришли договариваться о нашем, кольском, номере журнала «Север». Услышать подобное от человека, с которым прежде и здороваться-то стеснялся, - подарок незабываемый. И - урок. Внимания. Щедрости. Ну что ему мальчишка-поэт, у которого к тому времени и написанного-то - крохи, и публикаций - две-три, даже и задумываться о таком не стоит, не то что какие-то слова говорить… Однако Иван Федорович считал иначе.

А насчет стихов… Уже в самом конце жизни Ушакова выяснилось, что, оказывается, «дедушка» наш не только любил их, но и сам писал. Журнал «Наука и бизнес на Мурмане» даже опубликовал подборку его стихотворений - ровно десять лет назад, к 80-летнему юбилею историка. Стихи, правда, слабенькие, любительские, но порой очень интересные, показательные. Поэзия ведь штука особая - она человека насквозь высвечивает, покруче любого рентгена. Тут не солжешь… Автор в стихах весь - как на ладони: что его волнует, чем живет, каким видит мир и себя в этом мире. Вот у Ивана Федоровича там и раздумья о русском языке, о Боге, об Америке и России. Есть и исторические зарисовки, к слову, очень неплохие. Он и здесь оставался прежде всего историком.

И еще. Он был одним из тех немногих людей кольского, мурманского мира, авторитет которых безусловен, абсолютен. (Говорю не только о достаточно узком, тонком слое научной интеллигенции, но - гораздо шире, о всех читающих и думающих людях нашего края.) Из тех, кого не только хотелось слушать, но к которым хотелось прислушиваться… Таких в нашем сегодняшнем жизненном пространстве все меньше и меньше.

Дмитрий КОРЖОВ