- Мина разорвалась в дальнем конце окопа, а меня из него выбросило. Как мячик. Лечу и думаю: «Всё. Кажется, в рай лечу...» Так я в первый раз на тот свет отправлялся. Но - шмяк об землю. И не слышу ничего, и не вижу. Открыл один глаз, головой поводил-поводил… Вроде, не в раю. Потихоньку пришел в себя. Но не слышу! Ровным счетом ничего! В общем, не в рай попал, а в медсанбат.

Так для доктора наук, профессора МГГУ, почетного гражданина Мурманска Алексея Алексеевича Киселева начинался фронт.

Разбитый Киров

На Кольский Север он, уроженец Ульяновской области, попал, по сути, случайно. Отцу, крепкому крестьянину, в конце 20-х, в начале коллективизации, стали угрожать раскулачиванием. Тот и завербовался в Мурманский округ. В поселке Имандра поступил работать лесорубом в леспромхоз. Вызвал к себе семью: жену, дочь и сына. Четыре года жили они в Имандре. За это время сестренка умерла, а самого Алексея родители на год отправили к сестре матери в Ловозерье - спасали от голода. Началось освоение Мончетундры, переехали туда. Восьмилетку Алексей Киселев окончил в поселке Монча, нынешнем Мончегорске. Жизнь начиналась в палатке, где семье выделили угол. Палатка - огромная, армейская, на шестьдесят человек… Ближе к зиме переселились в дом, где жили три семьи. Одни стены. Еще без пола, но - с крышей. И это, по словам моего собеседника, уже был праздник. Настоящий. Неподдельный.

- Мы жили бедненько. Трудно… - вспоминает Киселев. - Но не голодали. Хлеб был. Пусть не очень хороший, но все же на Монче построили свою пекарню. Мясо на нашем столе тогда водилось не всегда. Но была рыба. Много. И достаточно дешевая. Чай очень любили. Суррогатный, из сухофруктов.

В школе Алексей учился хорошо, с удовольствием, с учителями конфликтов особых не возникало:

- Только - бюст Кирова я как-то неловко задел, и он разбился. А Киров тогда для Мурмана был бог, главный покровитель. И времена стояли суровые. Основной вопрос, который возник, - преднамеренно или случайно я это сделал. Но как-то бог миловал, на жизнь мою последующую это никак не повлияло. Еще с учителем физкультуры немножко повздорил - не хотел приходить на его уроки в спортивных трусах. Слишком худенький был тогда, стеснялся… Отговаривался тем, что у меня трусов нет.

Лесорубы - народ суровый

- Отец работал на лесоучастке. Рабочая неделя - шестидневка с одним выходным. Так что домой он приезжал лишь на пятый день. И тогда мать готовила стол… Отец и лесорубы из его бригады приезжали. Привозили неизменно, кстати говоря, ящик водки с собой. И - за общим столом начинались разговоры. О работе, конечно, их нелегкой в первую очередь. Длились они иногда долго… Порой весь единственный выходной день.

- А что за люди были товарищи вашего отца? Лесорубы, известное дело, народ суровый…

- Всякие. В бригаде отцовской были и казаки с Дона, бежавшие от той беды, что их настигала на родине. И уголовники, только что освобожденные, - им требовалось денег заработать, чтобы куда-нибудь уехать. Разные пришлые люди. Потом, когда в конце тридцатых начались чистки, многие оказались за решеткой. А так бригады подбирались, чтобы дать план, результат. Главное, чтоб работали, а о том, откуда ты и кто такой, никто не спрашивал. Поэтому состав был самый пестрый. Цель - больше заработать. У отца это получалось, его бригада среди ударников находилась, даже «Полярная правда» о нем, о бригадире, писала. И платили им, в общем, неплохо. Другое дело, не всегда на эти деньги можно было что-то купить.

Впервые Алексей, тогда еще Алеша Киселев увидел город, почетным гражданином которого станет через несколько десятков лет, в 1939-м: отец взял с собой, когда отправился по делам и за покупками. В Мончегорске ведь продавалось только самое необходимое, а многого, конфет например, было и не купить.

- Мурманск произвел тягостное, печальное впечатление. Я же ожидал море увидеть, а тут и моря-то нет. Мечтал большой город увидеть, а тут от вокзала - деревянные домишки неприглядные. И несколько настоящих, каменных домов как-то не вписывались в общий строй. Отец сделал свои дела, и мы - по магазинам. Купили тех самых конфет, о которых я уже читателям «Мурманского вестника» рассказывал. Подушечек. Целый чемодан!

- А шоколадных не было?

- Да были, думаю. Но мы их не покупали. Их, наверно, не так просто найти было. И - цена. Они ж дорогие… А мы в те годы жили по принципу: что дешевле, то и ладно. Да, а подушечки эти у нас потом в поезде слиплись вместе, стали большим куском сластей - сидели-то мы в вагоне рядом с печкой, зима же. Так что дома их топором разрубали.

Жили, видимо, очень нелегко, но Алексей Алексеевич рассказывает о бытовом неустройстве и разных печалях тех лет по-мужски спокойно, без нерва.

- Мы ведь считали, что так и должно быть, - поясняет он. - Нет фруктов, апельсинов-мандаринов, так ведь и не знали, что это такое. Я впервые увидел свежий огурец, когда мы с отцом выезжали в среднюю полосу, на его родину - в Ульяновскую область. Помню, когда ехали вдоль полей, отец сказал: «Вот хлеб растет - пшеница, рожь». Я его все спрашивал: «А где хлеб-то?». Представлял же, что хлеб сразу готовый растет - буханками, калачами! Увидеть его в колосьях - это было открытие. Или вот на станции Волховстрой впервые увидел вареных раков. И бросился в вагон с криком: «Папаня, там продают огромных тараканов!»

Шпиономания

- Ощущение предгрозовое было перед войной?

- Было. Не только у взрослых. Но и у нас, детей. Во-первых, прибывали новые воинские части. Военные - красноармейцы и моряки - на улице стали нормой, не захочешь, а встретишь. И в Мурманске, и в Мончегорске. С начала финской войны в Мончегорске сформировали военный гарнизон. К нам перебросили несколько дивизий 14-й армии. Тут и разговоров о войне стало больше. После пакта о ненападении - особенно. Я вспоминал как-то про собаку у нас на Монче по «фамилии» Гитлер. Тут мы впервые наглядно поняли сложность политической обстановки. Нам же запретили этого кабыздоха называть по имени! И в конце концов несчастную эту собачушку, так сказать, арестовали. А потом прибыли новые части - те, что участвовали в присоединении Белоруссии и Западной Украины. Те, кто в них служил, рассказывали о встречах с немцами, о том, что идет перевооружение армии.

- Верили в то, что войны можно избежать?

- И верили, и не верили. Очень хотелось жить в мире, верилось, что беда эта обойдет нас стороной. И официальная идеология тех лет стремилась нас в этом убедить. К тому же мы здесь, на Севере, знали, какая это страшная штука - война. Во время финской в этом убедились. Наглядно. Госпитали были повсеместно. Третью школу в Мончегорске отдали под госпиталь. Видели и раненых, и обмороженных, и ухудшение снабжения… В Мурманске воинская часть, что примыкает к Дому офицеров, - она до сих пор существует, возникла именно тогда.

С началом Великой Отечественной, по словам Алексея Алексеевича, вся жизнь переломилась, пошла по иному руслу. По законам военного времени.

- Мы в первую очередь начали рыть щели. Все ждали бомбежек. Вот и началось: стекла заклеили бумажными лентами и принялись укрытия от бомб сооружать. Ждали - сейчас посыплются. Мы, комсомольцы, старались помочь всем делам, что делались в городе. Светомаскировку обеспечивали. На этот случай у нас уже имелся опыт финской войны. Знали, что это такое…

- А случалось, что кто-то с улицы подавал сигналы немецким самолетам?

- Случалось - и в Мончегорске, и в Мурманске. Была ж агентура немецкая, диверсанты. Нашим чекистам работы хватало… Но в первые дни войны вспыхнула шпиономания, которая больше навредила.

- Как это?

- Задерживали кого ни попадя. Особенно мы, мелюзга, старались отличиться. Если кто незнакомый появился в поселке - сразу в милицию. В Мончегорске дошло до того, что в районе рудника задержали директора комбината - Дмитрия Ивановича Матюшкина. Местное население-то его в лицо не знало! Показался подозрительным. А что это он там делает? Доложили, куда следует… Но лично я ничего подобного не видел - на моих глазах никого не задерживали. Мы в первые дни войны, в первых числах июля, уехали в эвакуацию.

Год рядом со смертью

Их везли через Кандалакшу (Кировскую железную дорогу фашисты уже перерезали) до Архангельска, дальше - до Котласа. Обосновались в итоге на родине отца. Оттуда Алексей Киселев ушел на войну. Мобилизовали его осенью 43-го. Зиму провел в запасном полку в Заволжье. Затем - 3-й Белорусский фронт. Он к тому времени окончил школу младших командиров и в 16-ю Литовскую дивизию прибыл сержантом, приняв под команду взвод новобранцев. С ними в зиму 1944-45 года освобождал Восточную Прибалтику.

- Война - она разная, - признается бывший сержант. - Как говорят, кому война, а кому - мать родна. Некоторым жилось очень даже неплохо. Очень важно - начало. Куда и к кому попал… Тут могла судьба как угодно сложиться. Мы ведь в маршевых ротах ехали на фронт. И на каждой остановке - зазывалы-офицеры: «Ребята, давайте к нам!». Почему? Все просто. У них - сбежали, у других - отстали. А личный состав нужно пополнить. Мы тоже как-то в Пензе отбились от поезда: пошли втроем на рынок. А что солдату? - дальше фронта не пошлют, ниже рядового не разжалуют! Нам выдали белье новое и мыло - дефицит в ту пору страшный. Вот и пошли - менять на спиртное, на ерунду всякую вкусную, вроде семечек. Жуть хотелось семечек! А эшелон тем временем взял да и пошел… В общем, пока до фронта доберешься, таких приключений хватало. Эшелоны до фронта ходили неделями! А там уж, как попадешь. Если наступление, уцелеть трудно. Тут, считай, тебе хана. Или - смерть, или - ранение. Другое дело, спокойная фаза войны - переформирование, затишье и так далее. Мне повезло: на фронте оказался, когда готовилась новая операция.

В первый же минометный обстрел он едва не погиб - взрывной волной выбросила из окопа - с этого эпизода как раз таки начинается наш материал.

- Первая неделя - тяжелейшая: ни спать, ни есть не хочешь, - вспоминает Алексей Алексеевич. - А потом ничего. Вошел в ритм. В запасном полку была голодуха страшная, а здесь с продовольствием все путем, грех жаловаться. Только разнообразия не хватало - выручали американские консервы, «второй фронт», как их называли, - высокие такие квадратные банки, сантиметров двадцать пять. Консервы имели особый, характерный привкус и воспринимались, как деликатес. Спишь, кстати, на фронте, как воробей - сторожко, урывками: все время просыпаешься, оцениваешь обстановку - жив-нет и что делать, куда бежать... Я не думал ни о чем и не знал многого. Слушал командира взвода, а уж комроты для меня, как небожитель. Но я-то был грамотный солдат. А ребята многие вообще ни о чем не задумывались. Все - в общем строю: бежать - бежит, стрелять - стреляет, грабить - грабит, насиловать - насилует.

- А было и такое?

- Да. В том числе, и у нас. Был один москвич. Кто к нему попадал женского пола, тот просто так не уходил… У меня-то, конечно, такого и в мыслях не было. Мальчишка. Даже если бы захотел, мне это просто не по зубам было. И не думал никогда.

- И никого не судили за это?

- Судили. Приказы были строгие. Но больше все-таки судили за дезертирство и невыполнение приказа. Мне довелось быть в тяжелой роли - я командовал отделением, которое расстреляло двух осужденных за дезертирство литовцев. Они были из Литовской дивизии и не хотели служить. Двух этих бедолаг расстреливали перед строем полка. Они старики уже, под пятьдесят обоим. До сих пор мне об этом вспоминать страшно. Но приказ есть приказ. Тяжелое это дело - война. Почему я потом в армии и не остался после войны, хоть оставляли настойчиво… Очень много там несправедливого. Особенно остро это проявлялось в войну, когда приказ часто сопровождался бессмысленной жестокостью.

...И еще о войне - из недавно увидевших свет воспоминаний Киселева: «Мы все каждодневно ходили рядом со смертью. Я мог умереть за тот год десятки раз: и у станции Лида при бомбежке, и у Вилейки, где прорвались немцы, и в Вильнюсе. Почти ничего никогда не загадывал дальше вечера. Но судьба оберегала меня, хотя и не щадила…»

Ноздря в ноздрю с Ушаковым

После победы Киселева перевели в 96-й отдельный танкосамоходный полк. Будущий историк служил на самоходках, затем на Т-34 - заряжающим, командиром орудия. Тогда же снова начал учиться - в дивизионной партшколе. Сегодня рассказывает об этом с улыбкой, но не без горечи:

- Начал учиться и понял, что ничего из того, что знал до войны, во мне не осталось. Наверно, когда из окопа меня выбросило, все и вылетело из головы. Вот слушаю лекцию по марксизму-ленинизму - и ничего не понимаю! Дуб дубом.

- В одно ухо влетало - в другое вылетало?

- Даже не влетало! - смеется профессор. - И так - месяца три. Тут еще сталинские работы пошли по языкознанию. А я ну ничего не понимаю! Но потом все же оправился. Через год кое-что стал усваивать…

После армии Киселев окончил десятилетку с золотой медалью. Потом - высшая партшкола и истфак ЛГУ, аспирантуру которого окончил в начале шестидесятых.

Что же касается краеведения, то интерес к родной земле, по словам самого историка, жил в нем всегда. С детства, еще когда жил на Имандре, его интересовали окрестности, растения, полезные ископаемые, Хибины. Он как-то обмолвился: «Я краевед всегда приземленный, близкий к земле…»

- От местного мирка, от книг по геологии - дальше и дальше. Начал с Мончегорска - откуда есть пошел мой родной город. Задумался о том, как напечататься. Первые публикации - в местной газете. Как-то пересматривал их и понял, какой же я тогда лопух был!

Сейчас публикаций у Алексея Алексеевича почти тысяча. И три десятка книг, в том числе классический труд по советской истории Мурманской области «Родное Заполярье». Вместе с другим именитым мурманским историком Иваном Федоровичем Ушаковым он стал основателем кольского краеведения - науки о прошлом нашего края.

- А вы помните свое знакомство с Ушаковым?

- С Иваном Федоровичем познакомился в конце пятидесятых. Я уже учился заочно в аспирантуре. Приехал на научную конференцию, которую пединститут ежегодно проводил в апреле. Выступил с докладом об освоении богатств Кольского полуострова в 30-е годы. После пленарного заседания мы вместе с завкафедрой истории СССР Абрамом Моисеевичем Шнитманом, завкафедрой марксизма-ленинизма Юрием Николаевичем Климовым и Иваном Федоровичем пошли по проспекту Ленина, тогда еще Сталина, в столовую. Тогда поближе познакомились. Ушаков и все остальные для меня в ту пору были мэтры. Они все мужики были матерые. Очень эрудированные, серьезные. Я как подмастерье в эту артель пришел.

А в 1963-м Киселев пришел в пединститут работать. На ту самую кафедру истории СССР.

- Ушаков читал досоветский период, а советский читал другой преподаватель. Плохо читал, скажем прямо. Вот ему на смену я и пришел. С тех пор стали с Иваном Федоровичем работать ноздря в ноздрю, вместе. Позже я возглавил кафедру…

Чтоб вспомнить все, не хватит места

- Работа работой, ну а личная жизнь, увлечения - были, есть?

- Долгое время у меня просто не находилось на это времени, - поделился Алексей Алексеевич. - Только после защиты докторской об этом всерьез задумался. Купил машину, «Жигули» - тройку. И начал ездить по стране. Объездил всю европейскую Россию - до Урала на востоке и до Одессы на юге. Один год с женой поехали по местам, где воевал - через Эстонию, Литву и Латвию, Белоруссию, Украину, Молдавию, а потом на Черное море. Ездили три месяца! Что еще? Книги начал писать. Большие, серьезные.

- Алексей Алексеевич, а вы когда-нибудь влюблялись всерьез - так, чтобы голову снесло от любви?

- Чтобы голову? - с улыбкой переспрашивает профессор. Отвечает после некоторой паузы: - Да вроде бы нет. Хотя увлечения, конечно, были. Отдельные моменты. Но во мне всегда сдерживающее начало жило. Я в этом отношении несколько суховат. Хотя влюблялся много раз. Влюбчивый был по молодости.

- Вы упомянули о книгах. Их у вас много. А какая самая любимая?

- Последняя. Ее еще никто не видел, но тебе покажу… - Алексей Алексеевич хитро улыбается, уходит в другую комнату. Возвращается с книгой в руках. Воспоминания «Грани моей жизни» увидели свет в издательстве МГГУ буквально на днях.

- Здесь все, что прожито и пережито?

- Не все. Для всего - места не хватит. О тех же путешествиях я ничего там не пишу. Для того отдельная книга потребуется…

- Жизнь ваша была щедра на события, многое вместила. А есть то, о чем мечтаете?

- Мечтаю, чтобы юбилей скорей закончился, - смеясь, откликается Киселев. - Чтобы эта неделя прошла благополучно. Все-таки это большое напряжение. А если серьезно, то мечтаю об одном - чтобы обо мне по-доброму вспоминали как об историке, о краеведе. Больше мне ничего не надо.

Фото:
С родителями и сестрой Валентиной. Середина 30-х. Фото из личного архива Алексея КИСЕЛЕВА.
Фото:
Танкист Алексей Киселев (крайний слева). Фото из личного архива Алексея КИСЕЛЕВА.
Дмитрий КОРЖОВ.