В нынешнем году прокуратура Мурманской области отмечает свое 90-летие. Тысячи и тысячи уголовных дел прошли за эти годы через руки заполярных прокуроров и следователей, но лишь одно из них удостоилось попасть в анналы большой детективной литературы - пожалуй, самое громкое и кровавое преступление за всю историю нашего края. Можно сказать, преступление века. Двадцатого, если надо уточнять.

Случилось оно давно - весной 1930 года. Девятнадцать человек, четверо из которых дети, в течение недели были хладнокровно убиты - в большинстве своем зарублены топором - с неизвестной целью… Эта неизвестность, пожалуй, не менее чем жестокость преступления, всколыхнула тогда и Кольский полуостров, и Карелию, и Ленинград. Дело взял на контроль сам питерский глава Сергей Киров, поскольку Мурманский округ административно в ту пору входил в состав Ленинградской области.

Кто и зачем?

Итак, 2 мая 1930 года на перегоне Шонгуй - Кола дорожный мастер Воронин, подъехав на мотодрезине к одиноко стоявшему возле полотна бараку, где жили с семьями железнодорожные рабочие, был немало удивлен, не увидев ни единой живой души. Можно только вообразить чувства человека, обнаружившего в сарае возле барака одиннадцать трупов с прорубленными колуном головами. Среди погибших были четыре женщины и малолетний мальчик…

В Ленинград, в областную прокуратуру, за подписью мурманского окружного прокурора Денисова (история не сохранила его имени-отчества, здешние руководители прокуратуры менялись тогда очень часто) ушла телеграмма с сообщением о чрезвычайном происшествии, а на месте приступили к расследованию мурманские следователи Александр Борисов и Савва Лагацкий.

Между прочим, в 1930 году в Мурманске случилось знаменательное событие. Численность его населения перевалила за 14 тысяч, и он наконец-то перехватил звание «крупнейшего в мире города за полярным кругом» у норвежского Вадсё. Окружная же прокуратура располагалась тогда в двухэтажном деревянном здании на Ленинградской улице вместе с окружным судом и типографией «Полярной правды». Растраты, хищения социалистической собственности, пьяные драки, иногда грабеж или изнасилование, иногда и убийство, не без того… Буквально накануне следователь Борисов закончил дело о посадке на мель парохода «Леонид Красин» с ущербом в 21 тысячу рублей. В общем, рутина. Дело же о массовой резне поставило на уши весь крохотный коллектив прокуратуры из шести человек, включая уборщицу.

Перво-наперво мурманские сыщики выяснили, что среди убитых нет четырех рабочих, живших в бараке. Исчезли вместе с теплыми вещами, продуктами, чайником и котелком. Версия вроде бы напрашивалась сама собой. Но банальная житейская логика говорила о другом: хладнокровно выводить по одному друзей и родственников в сарай, убивать ударом колуна по голове, аккуратно складывать трупы в штабель - и все это ради чайника с котелком?! Уму непостижимо.

А постичь было необходимо. И как можно быстрее.

Как кур во щи

Поскольку дело оказалось, как сейчас модно говорить, резонансным, на подмогу заполярным коллегам курьерским поездом «Полярная стрела» из Питера срочно отправилась бригада спецов уголовного розыска. Возглавлял ее старший следователь Ленинградской прокуратуры Лев Шейнин.

…Если тут вам ненароком нарисовался облик киношного матерого Глеба Жеглова, выбросьте его из головы. Во всяком случае, по возрасту и, пожалуй, по душевному складу это был скорее Володя Шарапов. Да, бригаду, брошенную «на прорыв», на то, чтобы расколоть небывалое злодейство, возглавлял человек, которому едва исполнилось 24 года... Мальчишка?! А это как посмотреть. И смотреть лучше не в паспорт. За плечами у Шейнина к тому времени уже было семь лет следовательской работы. Успешной работы.

Судьба этого человека, честно говоря, в чем-то более загадочна, чем в итоге оказалось дело, которое привело его на Кольскую землю. Во всяком случае, иные ее подробности так и останутся неизвестными. «Вы что, с ума сошли?!» - так ответил он на склоне лет молодому тогда актеру Василию Ливанову на предложение написать автобиографию. Но и того, что сохранилось в воспоминаниях современников и доступных документах, хватит на увесистый остросюжетный роман. И трудно удержаться, чтобы не упомянуть здесь хотя бы о некоторых перипетиях его жизни.

В следователи Лева Шейнин попал, по собственным словам, как кур во щи. Сам он для себя наметил творческую дорогу и исправно грыз гранит науки о прекрасном в Высшем литературно-художественном институте имени Валерия Брюсова, предтече нынешнего Литинститута. Но в феврале 1923 года «юноша бледный со взором горящим» зван был в райком комсомола. И поставлен перед фактом: социалистическому отечеству позарез требуются не пииты и беллетристы, а люди конкретного склада - фининспекторы и следователи. И называлось это строго - мобилизацией по заданию партии: отмазки, шалишь, не принимались.

Набравшись ума-разума у опытных, дореволюционного еще замеса следаков, взявших паренька под свою опеку, подучившись и сдав экзамен в аттестационной комиссии Московского губернского суда, он с азартом погрузился в работу. Служил следователем в Орехово-Зуеве, вскоре был переведен в Москву, затем направлен в Ленинград… Одно дело сменялось другим, но и творческие амбиции, как выяснилось, не испарились. В 28-м журнал «Суд идет!» опубликовал его очерк «Карьера Кирилла Лавриненко», первый из тех, что через десять лет превратились в книгу «Записки следователя». В свой срок появился на свет и рассказ «Чужие в тундре», где подробно описывается расследование массового убийства на Кольском полуострове.

Халатность вертухаев

Оказавшись на месте преступления, Лев Шейнин свежим глазом осмотрел окрестности и обнаружил во льду Колы прорубь, из которой, видимо, брали воду убитые. Вот только зачем она припорошена снегом и полита? Словно кто-то хотел, чтобы прорубь побыстрее затянуло… Вызвали из торгового порта водолаза. И тот нашел на дне реки еще четыре трупа якобы исчезнувших рабочих - с такими же рублеными ранами на головах и привязанными к ногам кусками рельса. Выходит, не убийцы они, а тоже жертвы. Число погибших возросло до пятнадцати.

Перечитывая сегодня «Чужих в тундре», трудно не заметить, как в авторе повествования следователь борется с беллетристом. Тут вам и хрестоматийная северная тундра, которой отродясь не было вдоль реки Колы, и фольклорный саами, былинно рассуждающий о просто чужих в тундре и о совсем чужих… Впрочем, этот «местный колорит» не мешает убедительно передать всю мучительность вопроса, который стоял перед следователями: кто же тогда убил? И зачем?

Из проруби водолаз достал и старенькую шинель с фабричной биркой «Харьков, 1924 год». Была у нее и еще одна особая примета - огромная выжженная дыра на спине (из-за нее-то, видно, владелец и расстался с одежкой). И вот тут мурманские Шерлоки Холмсы блеснули интуицией. Далеко от места убийства, километров за двести, в Хибинах шло строительство поселка и железнодорожной ветки от разъезда Белый (в том же году переименованного в станцию Апатиты) до станции Вудъявр (будущий Хибиногорск, затем Кировск). Здесь работали в том числе и заключенные с Украины.

В исправительно-трудовой лагерь был срочно отправлен оперативник. Шинель там опознали, только владельца ее за «колючкой» не оказалось. И выяснились чудовищные обстоятельства. Да, из лагеря совершили побег через подкоп под колючей проволокой четверо уголовников, осужденных за вооруженные ограбления на территории Украины. Но чудовищен был не побег (не первый он в истории и не последний), а то, что администрация лагеря о нем никому не сообщила. Попросту скрыла. А ведь если бы милиция и те же транспортники были поставлены в известность, вполне вероятно, что такого количества жертв удалось бы избежать.

В своем рассказе писатель Шейнин деликатно обошел тему преступного поведения хибинских вертухаев. Трудно сказать, поднималась ли она в юридическом порядке, и если да, то чем обернулась для начальства лагеря. Сведения об этом попросту не сохранились.

А беглецы оказались волками матерыми. Предполагая, что их тут же кинутся искать, они не стали садиться на поезд на разъезде Белый, где вокзал представлял собой старенький пассажирский вагон. Чтобы запутать следы, не двинулись и на юг - к ближайшей крупной станции Кандалакша. Они осознанно рванули на север, чтобы затеряться в «крупнейшем за полярным кругом городе».

Побег был совершен 19 апреля, массовое убийство в бараке - 1 мая. Что же делал криминальный квартет почти две недели?

Лев Шейнин со товарищи поднял сводки происшествий за эти дни. Ба! 20 апреля к северу от Белого сгорел хутор. В огне погибли жена и трое детей финна-колониста, отлучившегося на лесозаготовки. Трагедию сочли несчастным случаем...

Но теперь следствие взглянуло на нее другими глазами. Пепелище буквально просеяли и обнаружили три отпиленных ружейных ствола. Безутешный вдовец подтвердил, что в доме хранились три его охотничьих ружья. Вот и объяснилась загадка, как преступникам удалось запугать десяток здоровых мужчин в бараке под Шонгуем. С обрезами не поспоришь...

Беглецы, кстати, далеко не случайно подгадали нападение на рабочих именно 1 мая. Перед революционными праздниками обычно выдавали зарплату, а убийцы хотели уехать с Кольского полуострова с комфортом, просто купив на мурманском вокзале билеты на «Полярную стрелу». И задуманный финт им удался еще раньше, чем на этот экспресс в Ленинграде сел Лев Шейнин...

Анфас и в профиль

Да, Шейнин. Впереди его еще ждало множество дел. И тех, о которых он рассказал читателям, и тех, о которых молчал до самого конца. Знавшие его люди писали, что одной краски для его портрета недостаточно, тут подавай палитру пошире, краски поконтрастнее - и темные, и светлые.

Взять, например, дело о массовой гибели ссыльных на пути от Котласа до села Яренск. Масштабы драмы оказались таковы, что скрыть их оказалось невозможно. Летом 1933 года оценить ситуацию отправили Шейнина, тогда уже «важняка» при прокуроре СССР. Месяц он собирал факты, вел допросы, и результат был таков: около двух десятков «стражей порядка», в том числе и сотрудники могущественного ОГПУ, сели-таки на скамью подсудимых.

Но вот на холст просится другой колер. В декабре 34-го Шейнина включили в группу, присланную из Москвы в Ленинград для расследования убийства Кирова. Дело ясное, что дело темное. Сегодня историки сходятся, пожалуй, лишь в том, что пулю в затылок Миронычу в коридоре Смольного выпустил действительно Николаев. А вот по своей ли воле, или его спровоцировали и буквально подвели с пистолетом в руке к мишени - большой вопрос. Последний допрос Николаева, как утверждают, вел именно Шейнин. Того, разумеется, после суда расстреляли. И заодно еще полтора десятка человек, подвязанных к главному обвиняемому хитроумно сплетенными в протоколах нитями «троцкистского заговора».

Не обходят биографы вниманием и участие Шейнина в составлении под руководством прокурора СССР Вышинского обвинительного заключения по делу Каменева и Зиновьева (так называемого «Московского центра»). Обвиняемых тогда, в 35-м, правда, недодавили, оставили в живых. Но вскоре сталинская система это упущение исправила.

А Лев Шейнин, ставший начальником следственного отдела прокуратуры Союза, волей-неволей был шестеренкой, и важной, этой системы. Что, впрочем, вовсе не гарантировало от попадания в жернова, которые и крутились с помощью шестеренок. Ему везло - зацепило лишь слегка. В 36-м - арест, приговор (суть обвинения неизвестна), несколько месяцев на Колыме, пересмотр дела и возвращение на прежнюю должность. Между прочим, еще через год почти всех членов следственной группы, занимавшейся делом об убийстве Кирова, пустили в расход. Уцелели лишь двое, в том числе и он.

И все это время Лев Шейнин продолжал в свободное время писать рассказы, в конце войны начал сочинять пьесы, киносценарии.

Затем была новая профессиональная веха, которую невозможно не отметить, - участие в Нюрнбергском трибунале. Он выступал от СССР обвинителем по разделу об ограблении музеев и вывозу в Германию произведений искусства. В анналах сохранилась пикировка с Герингом, весьма понаторевшим в присвоении культурных ценностей из многих стран: «Не кажется ли господину обвинителю, что он пользуется фальшивыми данными?» - «А не кажется ли господину Герингу, что он больше не рейхсмаршал, которому дозволено перебивать кого угодно, а преступник, отвечающий за свои преступления?»

А еще через пару лет шестеренка сорвалась с оси. Сорвалась на деле о гибели Соломона Михоэлса, знаменитого советского актера и руководителя Еврейского антифашистского комитета. Шейнину всего-то и надо было - юридически обеспечить версию о том, что актер случайно погиб в Минске в ДТП под колесами грузовика. А он (если судить по дошедшим до нашего времени обрывочным сведениям) разглядел то, чего не следовало, обнаружил белые нитки, которыми были шиты первоначальные данные, и повел следствие к тому, что никакой это не несчастный случай, а убийство. И белые нитки тянутся в органы… В общем, «товарищ не понимает», как говаривали в те годы.

Последовало увольнение из прокуратуры «без объяснения причин». А следом - вот они ухабы судьбы: то вниз, то вверх - Сталинская премия первой степени. За написанный в соавторстве сценарий прогремевшего в свое время кинофильма «Встреча на Эльбе». Еще через год, в 51-м, - самый крутой ухаб. Его арестовали на волне борьбы с «космополитизмом». И дело оборачивалось худо, уже мерцала на страницах допросов «группа Шейнина», группа буржуазных националистов и предателей... Но тут выручил Сталин. Ушел в мир иной. И писатель - с той поры только писатель: никогда больше он не входил в кабинет следователя ни хозяином, ни подневольным гостем - оказался на свободе.

Судьба отпустила ему еще полтора десятка лет - и появились новые детективные книги, романы, киносценарии, пьесы. Сегодня интерес из всего этого немалого наследия по-прежнему представляют, пожалуй, лишь «Записки следователя». В свое время они издавались раз двадцать, если не больше. Расширенное издание этой книги Лев Шейнин справил в 1956-м - к своему пятидесятилетию. К прежним рассказам добавил новые - о делах 40-х годов. Некоторые имена и фамилии подретушировал. Правда, не всегда это помогало: скажем, через годы сведущие люди распознали в Люсе Б., второстепенном персонаже рассказа «Исчезновение», действие которого происходит в 45-м, будущую правозащитницу и супругу академика Сахарова Елену Боннэр. Но скандальчик, имевший место быть по этому поводу, оставим в стороне. Интереснее другое.

Старые вещи Лев Романович, как утверждал, оставил в первозданном виде. И вот чем отличались новые: и в длинном предисловии «Рассказ о себе», где речь идет о начале, о юности, и в отдельных историях автор, участник и славных, и мрачных событий, на разные лады повторял одно и то же: презумпция невиновности, презумпция невиновности… Точно заклинание. Точно недоговорил эти слова в прошлом.

Зверь бежит на ловца

Но вернемся к нашим баранам, то бишь бандитам. А им оставалось гулять уже недолго. Личности определены, приметы разосланы. В первую очередь, конечно, туда, откуда они были родом… И зверь, поначалу вроде бы выказавший ловкость и сметку, в итоге тупо прибежал на ловца. Практически каждого взяли в родных местах.

На допросе главарь банды раскрыл подоплеку кровавого следа, оставленного на Кольской земле. Когда-то его опознал ограбленный потерпевший, и с тех пор волчара решил не оставлять живых свидетелей.

Как оказалось, та же участь постигла и одного из четверки беглецов. Ночью у костра он стал во сне метаться, стонать - и: «Я сказал ребятам, что с таким компаньоном пропадешь: или выдаст, или во сне проболтается. Ну...»

В общем, тот с Кольского полуострова не уехал. На нем бандиты сэкономили казне пулю.

Но и он не стал последней жертвой. На счету душегубов оказалось еще четверо крестьян, подвернувшихся на пути домой в Балашовском округе - на территории нынешней Саратовской области. Эту подробность Шейнин почему-то в своем рассказе опустил. Возможно, не пришлась к слову.

Арифметический итог таков: двадцать три невинных человека расстались с жизнью только потому, что лагерное начальство сдрейфило сообщить о своем промахе - о случившемся побеге…

Каким мог быть приговор? Даже без ритуальной оговорки насчет суровых времен? До моратория на смертную казнь, который объявил Ельцин, оставалось добрых шесть десятков лет, и потому приговор оказался справедливым. «Убийцы рабочих 1429 клм. («км» по нынешней грамматике. - Авт.) - расстреляны» - таков заголовок заметки, которую 13 сентября 1930 года напечатала «Полярная правда». И эта скромная, в полсотни газетных строк, публикация без подписи была единственным, что знали большинство северян об убийстве своих земляков. До той поры, пока в следующем году не появился на свет рассказ Шейнина «Чужие в тундре».

К сведению самых дотошных: в газетной заметке и рассказе следователя есть противоречие. Тот, которого «Полярка» называет главарем, у Шейнина значится убитым членом шайки. И наоборот. Есть некоторые разночтения и в написании фамилий. Но выяснять, кто допустил оплошность, и даже приводить эти фамилии что-то совсем не хочется - не стоят они памяти.

Ну и вместо эпилога… Вскоре после успешного расследования этого громкого дела мурманские следователи Александр Борисов и Савва Лагацкий пошли на повышение в Ленинград. А Лев Шейнин был направлен на должность следователя по особо важным делам прокуратуры СССР в Москву - навстречу большой и такой непростой судьбе.

Выражаем благодарность сотрудникам областной прокуратуры и сотруднику Госархива Мурманской области Дмитрию Ермолаеву за информационную помощь в подготовке материала.

Фото:
Фото:
Лев Шейнин на заседании Нюрнбергского трибунала.
Фото:
Мурманский железнодорожный вокзал, откуда беглецы уехали на юг и куда чуть позже приехали следователи из Ленинграда. Фото предоставлено пресс-службой Мурманского отделения ОЖД.
Павел ВИШНЕВСКИЙ, Владимир БЕЛЯЕВ.