.jpg)
На завьюженном пустынном берегу полуострова Таймыр сиротливо стояли два покосившихся креста. Редким мореходам, чьи суда стихия прижимала к берегу, кресты вряд ли служили путеводными знаками. Скорее предупреждали: Арктика может потребовать свою дань от людей, будьте бдительны. Мраком веяло и от самого названия места - мыс Могильный. Еще реже заброшенное захоронение посещали люди, движимые вдоль побережья своими будничными делами и заботами. Гидрографы, геологи, оленеводы, пограничники...
Останавливались молча у поржавевшей ограды, изготовленной из корабельных цепей, вчитывались в имена, даты… Но особенно трогали, перехватывали дыхание не слабее сибирского мороза проникновенные строки:
Под глыбой льда холодного Таймыра,
Где лаем сумрачным испуганный песец
Один лишь говорит о тусклой жизни мира,
Найдет покой измученный певец.
Не кинет золотом луч утренней Авроры
На лиру чуткую забытого певца,
Могила глубока, как бездна Тускароры,
Как милой женщины любимые глаза.
Когда б я мог на них молиться снова,
Глядеть на них, хотя б издалека,
Сама бы смерть была б не так сурова
И не казалась бы могила глубока.
Восемь десятилетий студеная Арктика то заметала кресты сугробами, то обнажала коротким летом бедную, прикрытую лишайниками землю... И год за годом все ближе к могилам придвигался береговой овражистый уступ, размываемый напором северной стихии. Словно, оборвав жизнь покоящихся под крестами людей, она теперь вознамерилась уничтожить и их прах, стереть последнюю примету памяти об ушедших на мрачном пустынном берегу.
Память словно совесть
Потому не дает она покоя людям. По-разному входит в жизнь каждого из нас непростое это чувство. В 1947 году 18-летний Алексей Жохов на вступительном экзамене в Высшее Арктическое морское училище впервые пережил мгновения стыда за незнание прошлого. А и экзамен-то был не по истории. Вопросу преподавателя, не родственник ли он тому дореволюционному лейтенанту Жохову, что открывал неизвестные арктические земли и описывал контуры северного побережья России, Алексей не удивился: как не гордиться таким родством... Но прощальные стихи дяди, в честь которого родители его самого нарекли Алексеем, наизусть прочесть не сумел. Мало что мог тогда рассказать он и о гидрографической экспедиции, открывшей в начале века последний, дотоле неизвестный на планете архипелаг - Землю Императора Николая II. До недавнего времени почти никому не было известно это царственное название. Нашлись в советскую пору, по выражению Жохова-младшего, гидрографы без погон, сделавшие все, чтобы с географической карты, как и из памяти людей, стереть первородное название, заменив его анонимно-безликим Северная Земля.
С того вступительного экзамена почти пятьдесят лет прошлое не давало покоя. Исполнение долга памяти перед близким родственником стало ориентиром на всю последующую жизнь Алексея Дмитриевича, последнего в роду Жоховых по мужской линии. Виделся ему этот долг и в исследовании позабытых событий Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана (ГЭСЛО). И конечно, жила в нем надежда, что придет час, когда он сможет поклониться одинокой могиле на Таймырском берегу. К тому же стремился и его отец, брат лейтенанта-романтика, грезившего неоткрытыми землями и сумевшего за свою короткую жизнь стереть несколько белых пятен с географической карты России. Но встреча откладывалась и откладывалась, а угрожающие события последних десятилетий вообще поставили под вопрос возможность посещения могилы.
- «Берега осыпаются, могилы уходят», - рефреном преследовали меня эти слова последние десять лет, - заметит Жохов-младший. И когда в его московской квартире раздастся телефонный звонок из Мурманска, просто не поверит, что пришел он, святой час жизни.
...Руслан Борисович Игрицкий к семье Жоховых отношения не имел. Зато с Арктикой жизнь его связана напрямую. По студеным морям водил транспортные суда Мурманского пароходства, и случалось, с капитанского мостика просматривались скалы с сиротливо одинокими крестами. Для него не было тайной, что лежат под ними моряки российского ледокольного парохода «Вайгач» лейтенант Алексей Жохов и кочегар Иван Ладоничев. Иногда моряки навещали могилы своих предшественников, поминали людей, создававших карты, данными которых до сих пор пользуются арктические мореплаватели. А потом судьба увела Игрицкого в более теплые моря. И, казалось, что ему до забытых крестов на мысе Могильный! Но, видно, у памяти-совести свои законы, а связь с прошлым зачастую не слабее родовой. Когда дошла до Игрицкого весть, что стихия угрожает арктическим могилам, действительный член Мурманской ассоциации капитанов ударил во все колокола...
...Начальник Морской арктической комплексной экспедиции Петр Боярский и его коллеги на борту атомного ледокола «Ямал» в 1995 году оказались совершенно случайно. МАКЭ - таково сокращенное название экспедиции - существует при Российском научно-исследовательском институте культурного и природного наследия министерства культуры. Но, несмотря на попечителей с громкими титулами, при нынешнем нищенском финансировании науки экспедиция держится во многом на энтузиазме.
В Мурманске члены МАКЭ находились проездом на пути в Норвегию, где заинтересовались их исследованиями по истории памятников прошлого и настоящего российской Арктики. Никто в тот день не знал, что дружеская встреча на атомоходе будет иметь далеко идущие последствия. А пока моряки во главе с техническим директором атомного ледокольного флота Вячеславом Рукшей и капитаном атомохода «Ямал» Андреем Смирновым с огромным вниманием слушали увлекательный рассказ полярных исследователей, сопровождаемый живописными снимками-слайдами, сделанными на островах и архипелагах российской Арктики. Это потом, много позже, при поддержке Рукши, ставшего генеральным директором Мурманского пароходства, компания будет участвовать в финансировании изданий МАКЭ, посвященных историческим памятникам Арктики. Не раз на судах арктического пароходства исследователи будут доставляться к местам раскопок на безжизненных островах…
Так они неумолимо и шли навстречу друг другу - незнакомые, разные по судьбе люди, которых объединит прошлое.
Рукописи не горят
Причем не только литературные, но даже и такие частные свидетели прошлого, как письма. И теперь впору вспомнить одно из них, благодаря которому арктическая драма, свершившаяся в 1915 году, сегодня известна нам в подробностях. Письмо чудом сохранилось в таймырской тундре, где оно десятилетиями скиталось от одного оленеводческого стойбища к другому и было зачитано до дыр скромными обитателями сурового края.
Капитан ледокольного парохода «Вайгач» Петр Новопашенный составил описание вынужденной зимовки своего судна и флагмана экспедиции парохода «Таймыр», которым командовал руководитель ГЭСЛО Борис Вилькицкий, чей прах возвращен на Родину и навечно захоронен в Санкт-Петербурге. События зимовки Новопашенный изложил в письме к жене и отправил его на судно «Эклипс», посланное на поиски пропавших без вести экспедиций на «Святой Анне» и «Геркулесе», возглавлявшихся известными полярными исследователями Брусиловым и Русановым. Не мог знать Новопашенный, что письмо каким-то образом затеряется и никогда не попадет в руки дорогого ему адресата. Но ровно через восемьдесят лет оно дойдет до потомков, и значение этого послания из прошлого выйдет далеко за рамки частной переписки. В марте 1996 года письмо будет напечатано в журнале «Вокруг света», за пять месяцев до событий, которые поставят точку в арктической драме, растянувшейся на восемь десятилетий. Но пока вернемся в 1915 год, к воспоминаниям из письма Петра Алексеевича Новопашенного.
«...Очень мрачно потянулось время полярной ночью. С каждым днем темнота усиливалась, и в самое светлое время, то есть в полдень, было так же, как зимой в Петербурге в четыре, в пятом часу вечера. Керосиновые лампы горели круглые сутки. Они нам служили двойную службу - и светили, и грели...
... В какой-нибудь месяц мы потеряли двух человек. Сначала умер лейтенант Жохов, а потом кочегар Ладоничев. Жохов был веселый, сильный, жизнерадостный человек. Он любил команду, и она его тоже. Он был душой всех развлечений и отдавался им целиком. Но уже в карнавале он почти не принимал участия. Так он был здоров, и его съедала какая-то внутренняя болезнь. Доктор осмотрел его, но положительно ничего не нашел. 8-го у него пропала моча, и с этого дня его положение быстро пошло к худшему. Острое воспаление почек, затем отравление мочой - и через неделю смерть. Она всех нас поразила страшно. Если бы во Владивостоке или в Питере меня спросили, кто у нас самый здоровый, то я безо всякого колебания назвал бы Жохова. Да так и все считали, а потому его смерть была полнейшей неожиданностью. Команду она прямо напугала.
...Скоро сделали гроб. Как умели, отпели покойного и тело отправили на «Таймыр». От него всего 15 верст до берега, и наша команда, живя на корабле, ходила на берег рыть могилу. Через неделю его похоронили. Он точно чувствовал смерть, и когда еще никто не подозревал в нем болезни, то есть в ноябре, он написал завещание и стихи, которые просил вырезать на медной доске и прибить к кресту. Он вообще очень недурно писал, и эти стихи вышли у него хорошо. Он перед уходом в плавание сделал предложение и был женихом. Любили они друг друга давно - с окончания корпуса, то есть восемь лет, и их роман должен был закончиться по возвращении из этого плавания. Вот тяжелый удар его невесте.
Почти одновременно захворал кочегар Ладоничев. Сначала у него было воспаление слепой кишки, потом он начал поправляться, но, вероятно, съел что-нибудь, и у него началось воспаление червеобразного отростка, то есть аппендицит. Несколько раз положение его то улучшалось, то ухудшалось, и нельзя было сказать, выживет он или нет. Операцию у нас, конечно, нельзя было делать, а может, она и спасла бы его.
В тот день, когда команда возвращалась с похорон лейтенанта Жохова, Ладоничев скончался. И тот, и другой случай могли одинаково произойти и в Петербурге, и во Владивостоке, но здесь они произвели сильное впечатление. Команде трудно разобраться, что и почему. Они знают, что во Владивостоке провели несколько зим и никто не умер, а здесь сразу двое. Я приложил все старания, чтобы как можно скорее похоронить Ладоничева, так как покойник на корабле производил тяжелое впечатление. Поскольку на «Таймыр» сразу нельзя было идти, то мы похоронили его во временной могиле - в ледяном склепе, а через две недели перенесли на берег и похоронили рядом с лейтенантом Жоховым...»
Корабль спасения
В письме Новопашенного не рассказано, чего стоило морякам в течение месяца дважды одолевать десятки верст от борта «Вайгача» до берега, как они волокли по льду гробы с телами товарищей, взбирались на кручу берегового уступа и долбили окаменелую от вечного холода землю для могил... А ведь никто не осудил бы похороны по старинному морскому обычаю: к ногам покойника - колосник, и в морскую глубь... Кстати, сам Алексей Жохов просил похоронить его в море, не желая добавлять измученным зимовкой членам экипажа новых испытаний. Переубедил его старший офицер «Таймыра» Николай Транзе, успевший незадолго до смерти своего закадычного друга прийти с «Таймыра» по развороченному стихией льду на «Вайгач». Он выполнил и его последнюю волю - закрепил на могильном кресте медную доску с прощальным сонетом покойного и образок Спасителя, талисман-благословение Жохову провожавшей его в экспедицию матери...
Итак, они предпочли адски тяжелую работу по рытью могилы в вечной мерзлоте, о которой капитан «Вайгача» умолчал. Воспоминания оставил все тот же Транзе. Вот фрагмент из них:
«Рытье могилы оказалось невероятно сложной задачей. Больше того, совершенно неожиданной по своим трудностям задачей для всех нас. Мы знали о вечной мерзлоте все, что было известно по этому вопросу в то время. Оказывается, мы ничего не знали. Не знали ее природу, ее свойства и практически не имели о ней никакого понятия.
Вопрос был простой: вырыть могилу достаточной глубины, чтобы полярные медведи и волки не могли бы вырыть гроб. Казалось бы, орудия для этой цели - лом, кирка, лопата - все, что надо. Идя на берег, мы и забрали их в достаточном количестве. Не тут-то было. Ломом или киркой откалывали столь незначительные куски этой вязкой массы смерзшейся земли и воды, лопаты оказались совершенно излишними.
Испробовали все, решили, что единственно, чем мы сможем добиться достаточной глубины могилы - это вырубить ее в мерзлоте топорами.
С Попковым я послал распоряжение доставить на берег все топоры «Таймыра» и точильное колесо. Когда топоры прибыли и мы начали высекать ими мерзлоту, дело начало спориться, но топоры тупились ежеминутно. Медленный прогресс заставил нас ограничиться значительно меньшей глубиной могилы, чем мы того хотели».
Не вина моряков экспедиции, без того сделавших возможное и невозможное, что через восемьдесят один год похороны Алексея Жохова и Ивана Ладоничева состоятся снова. Похоже, судьба распорядилась еще раз проверить нравственную остойчивость россиян.
«Грунт - мерзлая глина, местами с прожилками льда; вечная мерзлота начиналась в 30 см от поверхности, скорость проходки по мерзлоте составляла 5-10 см в час. 20 августа в результате 14-часовой работы были выкопаны гроб с останками И. Е. Ладоничева и новая могила, а 21 августа было совершено перезахоронение. 22-23 августа выполнена подобная работа с останками А. Н. Жохова. Вес гробов из-за заполнения их льдом составлял 350-400 кг. Основные трудности в работе были связаны с извлечением гробов и их транспортировкой».
Строки эти - из официального отчета Таймырского отряда МАКЭ, которому было поручено провести перезахоронение на мысе Могильный. А неофициально... В испытательные для России штормы очередной смуты, которыми осенена вся ее история, нашлось достаточно людей, подтвердивших в год 300-летия Российского флота, что его девиз «Честь, Флот, Отечество» не просто фраза... Тогдашний генеральный директор Мурманского морского пароходства Николай Матюшенко по этому поводу заметил: «Не на словах, а на деле доказано, что российский флот еще что-то может».
Вроде бы ничего особенного не сказано, но когда тебя душат налогами и долговое бремя грозит утопить огромный корабль, именуемый пароходством, когда ежедневно надо извернуться, напрячься, но выплатить людям законную зарплату, невольно задумаешься: стоит ли отрывать деньги, людей, менять маршруты атомного ледокола «Таймыр» и теплохода «Норильск», чтобы спасти прах моряков, умерших десятилетия назад…
Впрочем, пароходство, при финансовой и организационной поддержке которого была проведена экспедиция по перезахоронению праха моряков, похоже, сделало нечто большее, чем просто увековечение памяти. Как ни парадоксально - и для себя. В нынешние меркантильно-криминальные времена, когда в одночасье сколачиваются фантастические капиталы, многие их обладатели сочтут блажью подобные экспедиции. Время задуматься, ради чего живут, для большинства тех, кого именуют новыми русскими, видно, еще не пришло. Всему свой срок...
Издавна на Руси добрые дела называли богоугодными. В особо значимых начинаниях участвовали всем миром, не делясь на богатых и бедных. Сегодня о Боге, случается, вспоминают всуе, ради моды, а то и саморекламы. Но слава Ему, Создателю, что не умер дух соборности. Северный военно-морской флот деньгами поддержать экспедицию был не в состоянии. Военные моряки взялись за сборы необходимого снаряжения. Дело вышло хлопотное, в него втягивались и прикипали душой все новые люди, дошла очередь и до 30-й Северной гидрографической экспедиции, наследницы ГЭСЛО. Так в нашей истории наряду с родственной, жоховской линией родилась другая - линия исторической преемственности. Кончилось тем, что наиболее опытные моряки-гидрографы вошли в Таймырский отряд МАКЭ.
Но была еще и третья линия. Помните, в письме Новопашенного: «Как умели, отпели покойного...» Будь мы стократ атеисты, в этом деле без церкви было не обойтись. И она, православная церковь, с благословения Патриарха Московского и всея Руси, откликнулась. Как награду свыше воспринял благочинный Бежецкого округа Тверской епархии отец Александр предложение участвовать в экспедиции. А прихожане его храма изготовили новые могильные кресты.
Лет десять назад Александр Свитцов водил в арктических широтах корабли, не подозревая, какой поворот судьбы ему уготован. Позже, преподавая курсантам в Рижском училище безопасность мореплавания, задался вопросом: почему российские поморы, лишенные мощи современных технических средств, отважно ходили в морских льдах? И сделал удивительное открытие: им помогала не менее значительная мощь - Духа. Имя Божье для многих было кораблем спасения, когда силы и надежда на благополучный исход в штормовом море иссякали. Следуя путем предков, Александр пришел к Богу. И настал день, когда ему, восьмому священнику за всю историю освоения арктических широт, предстояло отслужить панихиду по умершим восемь десятилетий назад. Потом он подведет итог:
- Благословляя это святое дело, говорю вам: крест - это и есть тот знак, связующий нас, существующих на Земле, с вечным построением Вселенной, с тем миром для души, который создал Господь. На Земле же этот крест является символом человеколюбия».
Что еще добавишь...
История одного стихотворения
У меня на столе две фотографии, сделанные с разрывом в восемьдесят с лишним лет, - двух Алексеев, дяди и племянника Жоховых. При жизни старшего младший Алексей еще не родился. Алексей Николаевич ушел из жизни, навечно оставшись 28-летним. Получается, на сорок лет старше был теперь племянник. Когда вскрыли гроб, чтобы в минуты прощания накрыть покойного прославленным Андреевским флагом, вернувшимся на Российский флот, Алексей Николаевич предстал перед участниками экспедиции как живой. Пропитанная льдом земля Таймыра в свое время неохотно приняла моряка, однако почти не позволила тлену коснуться его праха...
Что думал и переживал в мгновения прощания Алексей Дмитриевич, не дано знать никому. Но догадаться нетрудно: короткая яркая жизнь и волнующая смерть дяди стали точкой отсчета всей его жизни, определили весь дальнейший путь. По окончании Арктического морского училища волей судьбы попал он не на Север, а на юг. Дальше пятьдесят один год трудового стажа, интересная работа, связанная с морем, военным флотом. И немало странствий по стране: Черное, Азовское моря, Дальний Восток, Новая Земля... Бродил по северным землям в верховьях Хатанги с тайной надеждой, что случай позволит навестить могилу А. Н. Жохова. Но оказалось, до этого мгновения - дорога длиною в долгую прожитую жизнь. И поиски затерянных фактов о последней перед бурями революций экспедиции в Арктику Российского императорского флота. Чтобы не слыть дилетантом в исследованиях, Алексей Дмитриевич прослушал курс географического факультета педагогической академии. А однажды он пережил поэтическое озарение. Родилось, и кто знает, возможно, впервые в мировой поэзии стихотворение, вобравшее в себя строки живого и ушедшего. Он и подписывает его теперь двумя именами и двумя датами: А. Н. Жохов, 1915 г., А. Д. Жохов, 1965 г.
Мыс Могильный
Суда смогли отапливаться паром,
Пока угля хватало для котлов...
...Увы, зимовка не дается даром,
И экономить начали тепло...
...И оказались все перед угрозой
Полярной нескончаемой зимы,
Когда скуют суровые морозы
Ледовые равнины и холмы...
...И для второй зимовки есть прогнозы,
И топливом не полнятся трюмы,
И холод в помещениях кормы,
И воздух спертый в кубриках матросов...
...Пока ему не изменили силы
И мыслею светилась голова,
Он написал, быть может, для могилы
Красивые прощальные слова...
«...Под глыбой льда холодного Таймыра,
Где лаем сумрачным испуганный песец
Один лишь говорит о тусклой жизни мира,
Найдет покой измученный певец...»
Найдет покой, утраченный невольно,
Под глыбой льда, к страданиям глухой,
И корабельный фельдшер сердобольный,
Ему глаза закрыв своей рукой,
В груди подавит стон непроизвольный
Над рукотворной грустною строкой...
«...Не кинет золотом луч утренней Авроры
На лиру чуткую забытого певца,
Могила глубока, как бездна Тускароры,
Как милой женщины любимые глаза.
Когда б он мог на них молиться снова,
Глядеть на них, хотя б издалека,
Сама бы смерть была б не так сурова
И не казалась бы могила глубока...»
...Нет, он не звал безвременной кончины.
Но, встретив смерть, не дрогнул перед ней,
И кто искал той истинной причины
Душевных мук его последних дней...
...О том ли речь, что с юношеским пылом
Не мыслил он и жизни без любви,
И никогда душою не кривил,
И грани дружбы не переступил он!
В предсмертный час сознанье озарило
Прекрасным гимном женской красоте,
И солнце поднялось и осветило
Ледовый саван в вечной мерзлоте...
...А там, на койке, в кубрике холодном,
Где липкий пот на лбу сменяет жар,
Неслышно умирает кочегар,
Покончив с вахтой в чреве пароходном...
...Не долог срок, и вот уж две могилы
На диком и пустынном берегу,
И каждую цепями оградили,
И два креста покой их стерегут...
...Для тех двоих последним шагом станет
Дороги их к родимым очагам
Могильный мыс с печальными крестами...
Вот лейтенант, а рядом - кочегар.
.jpg)
.jpg)
