(Продолжение. Начало в № 240, 245, 1, 5.)
Сначала я просто зацепил взглядом саму фамилию - Крептюков. Мелькала она в документах Мурмана начала НЭПа. На протяжении какого-то короткого периода времени попадалась часто, порой буквально лезла на глаза - активный, видно, был человек. Наткнувшись на нее в очередной раз, заглянул в архивный справочник, посвященный руководителям края. И обнаружил, что Даниил Александрович Крептюков с 6 мая по 21 июля 1921 года возглавлял агитационно-пропагандистский отдел Мурманского губкома РКП(б), а с 21 июля по 17 августа 1921-го - губернский совнархоз. Больше ничего. Как выяснилось позже, неспроста. Такова завязка сюжета, в котором реальность и фантастика перемешались настолько, что стоило большого труда отделить одно от другого.
Прикоснуться к стабилизатору
Продолжение последовало, когда мне попалась на глаза появившаяся в 1993-м книга Рустама Каца «История советской фантастики». Описывая произведения начала 20-х, посвященные полету на Луну, автор сообщал:
«Романы «Старт» Даниила Крептюкова, «Возвращение Гельмута Саса» Сем. Шпаныря, «Лунное затмение» Леонида Полярного и большая повесть Александра Зайцева «Разворот» стали довольно заметным явлением в литературной жизни России… Никто из авторов, похоже, не сомневался, что осуществление «лунного перелета» - дело весьма недалекого будущего, и потому о проблемах грядущего авторы писали как о практически решенных, когда завершение работы тормозится только из-за незначительных деталей. Такая деловитость - на грани «конструктивизма»… производила впечатление. Подготовка космического старта (в романе Д. Крептюкова) была показана всего лишь как будничная «часть общепролетарского дела»: быт завода «Лунный скороход», нарисованный автором с большим знанием реалий, был «фантастически» узнаваем, а сама цель (достижение поверхности спутника Земли) придавала тяжелому производственному труду высокий смысл, мелким конфликтам - принципиальную многозначность, неосмысленным и корявым железкам - облагороженный облик будущих частей ракетоплана. Сергей Королев… позже вспоминал о том, что тогда «был абсолютно уверен: ракета на Луну уже практически готова. И мечтал хотя бы учеником попасть на «Лунный скороход» и успеть до старта поглядеть на корабль «Стремительный», а если повезет, прикоснуться рукой к ребристому стабилизатору…» Даниил Крептюков действительно сумел захватить читателя ощущением работы-подвига, поэтизацией этого едва ли не рабского труда в три смены, без инструментов, с «надо!» вместо отдыха, когда после рабочего дня сил хватает только, чтобы дойти до кровати. («Шатаясь, вошел в комнату. С усталой улыбкой сказал Кате: «Мы все-таки его сделали… Катюша…» И повалился навзничь, даже не дойдя до постели - все с той же странной, горячечной улыбкой…» - цитирую финальные строки первой части романа «Старт»)».
Громкое дело
О как! Тут уж я заинтересовался Крептюковым всерьез. Шутка ли - один из первых советских писателей-фантастов, да еще и с мурманской вехой в биографии. Дыхание перехватывало при мысли о том, что роман, о котором десятилетия спустя столь тепло отзывался генеральный конструктор ракетно-космической промышленности СССР, мог быть написан в городе на берегу Кольского залива.
Так и виделось: в занесенном снегом, насквозь продуваемом жестокими заполярными ветрами бараке при тусклом - у местной электростанции не хватает мощности - свете электрической лампочки за столом сидит человек и, время от времени отогревая замерзшие пальцы, карандашом пишет в тетрадку диковинные слова о космосе и людях, которые его обязательно покорят. Но вот было ли это на самом деле? Как узнать? Вот если бы прояснить подробности жизни Даниила Александровича в заполярной столице… И подробности не замедлили обнаружиться. Но совсем не те, на которые я рассчитывал. Отыскать следы «Старта» мне так и не удалось. Зато в Государственном архиве Мурманской области нашлось уголовное дело по обвинению Крептюкова в убийстве.
Для Мурманска той поры это было весьма громкое или, как сказали бы теперь, резонансное преступление. Еще бы, ведь трагедия произошла не где-нибудь, а в высших кругах региональной власти. Возможно, единственный раз в истории нашего края криминальные разборки затронули управленцев такого уровня.
Судите сами: убийца (партийные должности не берем) заведовал губернским совнархозом, то есть фактически руководил нарождавшейся промышленностью Мурмана, одновременно являясь членом президиума Мургубисполкома, председателем губернской экспортной комиссии, представителем Внешторга и редактором «Полярной правды», а жертвой стал уполномоченный Народного комиссариата иностранных дел. К тому же убийство произошло из-за женщины. И не просто из-за женщины - из-за артистки. Учтите все это и вы поймете, почему заполярная столица гудела, как растревоженный улей. Город полнился слухами. О том, что случилось на самом деле, знали немногие. Сегодня благодаря архивным документам мы можем восстановить произошедшее со всей возможной точностью.
В состоянии патологического аффекта
В Мурманск Крептюков и его жена Екатерина Шмидтгоф переехали в апреле 1921-го из Архангельска. Даниил Александрович с головой окунулся в работу, на которой пропадал сутками, супруга же его, несмотря на занятость, - она была актрисой и главным режиссером показательной труппы театра губполитпросвета - чувствовала себя одинокой и покинутой. «Много раз, - поясняла она на допросе, - я просила Крептюкова обратить внимание на мою неудовлетворенность в духовной жизни, но он отвечал, что цель его жизни в партии, в революции, а не во мне».
Вторую половину дома, где поселилась семейная чета, занимал уполномоченный наркоминдела Михаил Владимирович Ленгауэр. Он-то в конце концов и обратил внимание на Екатерину Александровну, заявив ей о своей любви и предложив отправиться с ним в Петроград, а затем за рубеж. «Уже здесь, в Мурманске, - рассказывала Шмидтгоф, - у меня мелькали мысли об уходе от Даниила Александровича, чтобы уйти, не дойдя до мещанского чувства к мужу… Когда М. В. Ленгауэр рисовал мне жизнь, ту жизнь, о которой я мечтала, у меня созревал план уйти от Крептюкова и, может быть, и не к Ленгауэру». В общем, кризис семейных отношений был налицо.
Дальнейшее изложено в обвинительном заключении Мурманского губревтрибунала. «Крептюков, - указано в нем, - с Ленгауэром по-дружески объяснился. Последний заявил, что уедет за границу и все пройдет… В дальнейшем Крептюков умолял на коленях Ленгауэра уехать с Мурмана, на что последний дал клятву, что тотчас же уедет. Уехав, он вернулся через 5-6 дней. Дальше Крептюков узнал все муки и зависть, что Ленгауэр без дела, а он завален работой и не может выделить даже минуты жене… За день до катастрофы Крептюков узнал, что жена и Ленгауэр встречаются… Жена… заявила об отъезде в Петроград… В это время Крептюков услышал голос Ленгауэра, только что вернувшегося, и вышел к нему. Ленгауэр задал ему вопрос: «Что ты так изменился?» - и в его лице Крептюков увидел столько злорадства, что кровь ударила в голову, и он убил Ленгауэра». После чего по собственной инициативе сдался компетентным органам вместе с орудием убийства - револьвером системы «Кольт».
Несчастье случилось 17 августа 1921 года. Сам Даниил Александрович заявлял на допросах, что ничего не помнит и «узнал о подробностях этого кошмара только от свидетелей». Обследовавшая его медкомиссия обнаружила у него ряд психических отклонений и вынесла заключение, что «акт убийства был учинен им в состоянии патологического аффекта».
Мнения коллег по работе и знакомых Крептюкова разошлись. Одни считали, что Ленгауэр «пал от руки мерзавца преднамеренно, за неделю готовившегося к убийству». Другие сочувствовали Крептюкову. В итоге трибунал постановил: «Крептюкова Даниила Александровича 32-х лет, происходящего из города Сквирь Киевской губернии, крестьянина, члена РКП(б), грамотного, лишить свободы с применением общественных принудительных работ сроком на пять лет».
Таланту помогла тюрьма
Выяснившиеся факты нисколько не приблизили меня к находке «лунного» романа «Старт», зато прояснили важные детали биографии его автора. Как ни странно, созреванию писательского таланта Крептюкова, по-видимому, способствовала тюрьма, откуда он вышел по амнистии, отсидев лишь две трети положенного срока. Впрочем, почему странно?
Вспомним применительно к обстоятельствам фразу Нестора Махно из трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам»: «На царской каторге меня поднимали за голову, за ноги, бросали на кирпичный пол… Так выковываются народные вожди». Тюрьма «выковала» не одну литературную знаменитость, начиная с Достоевского и заканчивая Бродским. Не стал исключением и Даниил Александрович, начинавший сочинять еще до революции, но вплотную занявшийся писательским трудом после возвращения из лагеря.
Уже в 1924 году известный критик Василий Львов-Рогачевский отметил, что «из молодых подают большие надежды Д. Крептюков и, в особенности… Бабель». В 1925-м Даниил Александрович - уполномоченный Вятской конторы Госторга, совмещавший производственную деятельность с писательской. С 1928-го он - профессиональный литератор, довольно известный, хотя и не первого ряда. В 1931 году писатель вновь посетил Кольский полуостров. Серию его очерков о мурманских рыбаках опубликовала «Полярная правда». К фантастике с очень большой натяжкой можно отнести лишь фразу в одном из них, озаглавленном «Стихийное бедствие», где автор называет заполярную столицу будущим центром «целого края с гигантскими перспективами».
Литературная энциклопедия той поры разъясняла: «…Темы рассказов, повестей и романов Крептюкова связаны с Октябрьской революцией и гражданской войной («Мамзер», 1928), восстановительным («Пух-перо») и реконструктивным («Степные всходы», 1930) периодами. Для Крептюкова характерно внимание к бытовым проблемам, при этом у него показ процесса разрушения старого мира ярче показа стройки нового… Механистичность раскрытия образов большевиков позволяет говорить о попутнической природе творчества Крептюкова. В своей книге очерков «Степные всходы» Крептюков стремится преодолеть попутнический застой и приблизиться к пролетарскому мировоззрению. Романы и повести Крептюкова страдают большими недостатками в отношении формы. Они всегда растянуты, композиция их слаба (особенно в романе «Пух-перо»). Язык безвкусен и претенциозен, пестрит неологизмами».
Грандиозная мистификация
Еще долго не оставлял я попыток отыскать текст романа «Старт». Или того пуще - найти другие фантастические произведения Крептюкова, в которых так или иначе будет фигурировать Мурман. Но поиски, увы, так и не увенчались успехом.
Однако еще один сюрприз творчество Даниила Александровича мне все-таки преподнесло. И произошло это, когда выяснилось, что «История советской фантастики», откуда были взяты данные о «Старте» - грандиозная, искусно сделанная литературная мистификация, а под именем ее автора Рустама Станиславовича Каца скрывается писатель Роман Арбитман. Его книга - попытка пофантазировать, что получилось бы, если бы именно фантастика, а не соцреализм стала в свое время главным жанром отечественной литературы. Попытка со множеством подлинных имен и фрагментов произведений, получившаяся не менее убедительной, чем большинство исследований, посвященных действительной истории советской фантастики. Свидетельство тому - статьи, книги и даже диссертации, в которых труд Каца выдается за истинно научный и обильно цитируется.
Число попавшихся на удочку Арбитмана едва не пополнил собой и я. При желании в пострадавшие можно занести и Даниила Крептюкова, которого Рустам Станиславович (он же Роман Эмильевич) ничтоже сумняшеся называет «сгинувшим в лагерях», тогда как на самом деле Даниил Александрович благополучно дожил до 1957 года.
Честно говоря, мне до сих пор жаль, что «лунного» романа Крептюкова не существует. Уж больно легла когда-то на душу космическая мечта, созданная, как мнилось, в далеком городе на краю Арктики, тоже подчас именуемой русским космосом. Тем не менее эта история закончилась так, как закончилась.
История, позволившая пролить свет на трагические события в Мурманске 1921 года. История, в которой реальные факты порой кажутся ненастоящими, взятыми из дешевой мелодрамы, а вымышленная хроника фантастической литературы в СССР, представляющая собой по сути дела фантастику о фантастике, фантастику в квадрате, выглядит самой что ни на есть подлинной.
(Продолжение следует.)