Славное девичье лицо, толстые косы по плечам. Качество снимка хорошее, хотя и видно, что он старый.

- Это я в лагере, в Германии, - поясняет моя собеседница, 84-летняя мурманчанка Евгения Кривоконь.

- А кто фотографировал? - удивляюсь я.

- Немцы.

- И снимки вам давали?

- Да, они нас специально фотографировали, чтобы в своей пропаганде потом использовать. А снимки дали, видно, рассчитывая, что переправим их домой, на родину, чтобы все видели, как мы выглядим.

Юная Женя на снимке вид имеет совсем не изможденный. Вполне нормальный вид. Гарная такая дивчина. Женя родом с Украины, из родной деревни в полон ее и забрали. И то, что томится она в неволе, выдают лишь глаза. Такая в них грусть-тоска...

- Шестнадцать мне было, - рассказывает, - только кончила школу-восьмилетку. Занималась гимнастикой, танцы любила, особенно, вальс. Хотя и "Яблочко", и "Цыганочку" могла исполнить. Я ведь в кружки ходила - в гимнастический и танцевальный. Еще на гитаре играла. Гитару до сих пор люблю. Как ее услышу - сердце замирает. Жаль, руки непослушные стали.

Война началась, мы как раз были в школе. Услышали по радио. Ребята побежали в военкомат, их не взяли, малы еще. Отец ушел на фронт. Мы с младшей сестрой и матерью остались в деревне. Называлась она Новый Кривой Рог и находилась в семи километрах от самого Кривого Рога. В марте 42-го немцы начали наступление на город, заняли и нашу деревню. Появились полицаи, из местных. Немцы отняли всю живность, всех коров и свиней порезали. Мы прятались от них в погреба да подвалы, боялись. Но это не помогало.

В июне забрали молодежь на работы в Германию. Двадцать три человека отправили. Я не должна была ехать, но один полицай вместо своей дочери записал. Я была в нашей группе самая младшая. Посадили в вагоны для скота, заперли, да так до самой Германии и не отпирали. Есть не давали. Питались тем, что с собой взяли из дома. Привезли на неметчину, высадили, выстроили в колонну, начали считать. Двадцать человек отсчитали - и в сторону. Это как раз наши деревенские были, кроме меня, моей подруги и моей соседки. Просились со своими, но нам сказали, что хозяину нужно ровно 20 человек. А нас отправили на другой завод. Жили в лагере в городе Зоммерда, работали в цехе, где производились патроны для немецкой армии. Цех этот от налетов был упрятан под землю. Лагерь обнесен колючей проволокой, рядом другой лагерь для русских военнопленных. Тоже весь в колючке.

Так до 45 года и прожила Женя - кумушка Жека, как звали ее подруги - в чужих краях, на чужих, крайне скудных харчах, работая на неприятеля. Ее, правда, к станку не подпустили, дали в руки метлу, убирай, мол, стружку в цеху. Поднимали в 6 утра, чай, кусочек хлеба с мякиной - и на трудовой пост до восьми вечера.

- Идем, - вспоминает, - стучим сабо (деревянные шлепанцы такие, без задников) и ревем. Спать хочется, есть хочется и на проклятую немчуру работать не хочется. А полицейские, которые нас ведут, орут да плетками машут.

Одного только доброго полицейского помнит она, пожилой такой дядечка. Хотя все они там, в полиции, служили пожилые. Молодые воевали на восточном фронте. Этот добрый даже ей пропуск давал по воскресеньям, чтобы смогла наведаться к своим деревенским, которые, как потом выяснилось, жили недалеко, там же, в Зоммерде. У тех условия существования были получше, а главное, их лучше кормили. Вот и ходила кумушка Жека к односельчанам подкормиться. Те всегда ее чем-нибудь угощали.

Делать патроны для немецкой армии советские девчата не хотели. Чтобы не работать, калечили руки.

- Соскребали серу со спичек, - вспоминает Евгения Александровна, - сыпали на руку и поджигали.

Такими изъязвленными руками производить качественные патроны уже невозможно. Людей от работы освобождали, пока не подлечатся. Одна девушка отрубила себе палец. Немцы заподозрили явный саботаж. Ее подруг, в числе которых была и Женя, неоднократно вызывали на допросы в гестапо.

- Только мы ведь не дурочки, все понимали, - вспоминает собеседница, - поэтому говорили, что это произошло совершенно случайно.

- Хорошего ничего не видели, - отвечает она на мою просьбу, вспомнить какой-нибудь яркий эпизод из лагерной жизни. - Все было мрачно, как во тьме. Освободили нас американцы. Произошло это 9 мая 1945 года. Были они молодые, веселые. Дали нам хлеб, консервы.

В мае же их повезли домой. Добиралась туда долго и трудно. Отстали с подружкой от машины и оказались без денег и документов подо Львовом. Когда прибыла домой, оказалось, что мама умерла, сестра живет у тетки, на отца пришла похоронка.

Потом была другая, нелегкая послевоенная жизнь. Много пришлось помыкаться по свету, искала работу, жилье. Наконец осела в Мурманске. Здесь и замуж вышла, второй уже брак был, от первого - дочка осталась, здесь еще двух девочек родила. Работала медсестрой, кончила курсы медсестер еще на Украине. На Севере так прижилась, что очень расстраивалась, когда старшая дочь вернулась со своей семьей на Украину.

- Что им здесь не жилось, - сетует. - Видите ведь, как неспокойно там сейчас.

О своей жизни в плену поведать согласилась неохотно. Никому и никогда она об этом не рассказывала - ни на работе, ни друзьям-знакомым. Домашние, и те не сразу узнали все подробности ее биографии. Боялась. Слишком хорошо помнила времена, когда из фашистских лагерей люди прямиком попадали в советские.

- Помните, как Сталин к пленению относился? Он этого не любил. Даже сына Якова освобождать не стал. Что уж говорить про нас, - остерегает меня даже сейчас, когда товарищ Сталин уже пятьдесят с лишним лет как ушел из жизни. Но не из памяти народной. Товарища Сталина, оказывается, побаиваются до сих пор.

Всего в Германии и оккупированных ею странах во время войны действовало более 14 тысяч концлагерей. Только на территории рейха через них прошли 18 миллионов человек, в том числе около 5 миллионов - граждане Советского Союза. По признанию самих эсэсовцев, узник, средняя продолжительность жизни которого в лагере составляла менее года, приносил нацистам почти полторы тысячи рейхсмарок чистой прибыли. Каждый пятый узник был ребенком.

Галина ДВОРЕЦКАЯ