Не от хорошей жизни родилась эта присказка - пишущая братия, журналисты относились к ней как к неизбежности, неотъемлемому сопровождению своей профессии.

Читатели, телезрители в особенности, всегда ценили живое слово, мастерство импровизации, которое предполагает выступление без предварительной подготовки. Эта неожиданность, сочинение «на ходу» никак не могли согласоваться с требованиями суровой службы под названием «цензура». Простите: само слово не произносилось, существовало иное - «Лит». Там, наверху - Главлит, здесь, на месте - обллит. Управление по охране государственных тайн в печати, а точнее было бы - государственный надзор за печатью. (Служба эта не родилась на наших глазах, она досталась отечественной культуре как печальное наследство прошлого. В России, во всяком случае, она существовала с начала еще поза-позапрошлого века, XVIII, а в Европе и того раньше - с XV).

Контроль этот, предварительный и карательный, помогал властям не столько формировать общественное мнение, сколько манипулировать им. Из литературы (а еще страшнее - из жизни) вычеркивались имена писателей, которые не подстраивались под официальную линию, не терпели лжи и притворства, боролись за свободу выражения. Сколько судеб было переломано. А сколько наших современников было лишено знакомства с творчеством Ивана Шмелева и Евгения Замятина, Бориса Пильняка и Андрея Платонова… Эти, да и другие имена так нужны были моему поколению в самую серьезную пору, когда определяются юношеские идеалы, формируются нравственные устои, когда выстраивается жизнь на много лет вперед… А опустевшую нишу искусственно заполняли «нужными» текстами, именами «бесконфликтных» авторов, которые приняли правила игры, - всякими Бубенновыми, Софроновыми, Кочетовыми.

…Но вернусь к собственному, пусть малому, опыту общения с местной цензурой. На телевидении как нигде ценится способность к импровизации. Нам же предписывалось заранее сдавать для предварительного ознакомления тексты еще только предстоящих передач. И чиновник, вооруженный красными чернилами и специальным штампиком-печатью, старательно читал эти тексты, в которых, иногда вплоть до междометий, излагалось все, что намеревались произнести в эфире автор и его собеседник. Ведь эфир долгое время был прямым, живым, без всякой возможности купюр и вычерков. Получалось такое «кипенье в действии пустом», которое и породило циничную присказку «Сначала завизируй…» Залитовал, то есть получил на папке микрофонного материала вожделенную визу - печать и подпись (красным!) - и давай, иди в эфир.

А на телевидении, кроме текста, есть еще видеоряд, «картинка», за которой тоже нужен предварительный пригляд. И наших операторов строго остерегали от того, чего нельзя: количество и высота труб промышленных предприятий, глубина и размах панорамы… Бедные, они порой локти кусали: какой чудный вид на город, залив, прибрежные сопки открывался с «Тещиного языка», ведущего к Семеновскому озеру. С этой выигрышной точки обязательно вели свои съемки зарубежные коллеги. Наши тоже могли снимать, но… в эфир их шедевры никто бы не выпустил.

В своем рабочем архиве храню раритетный документ - список лиц, деятелей культуры, которые не рекомендовались к показу и упоминанию (с жестким грифом: в эфир не давать!). Это в основном музыканты. Читаю навскидку несколько имен из этого мартиролога (а всего их там сорок): заслуженная артистка - пианистка Бэлла Давидович, альтист Рудольф Баршай, много лет руководивший Московским камерным оркестром, композитор и дирижер Андрей Волконский - художественный руководитель ансамбля старинной музыки «Мадригал»… Чем же провинились они перед отечественной культурой? Судя по всему (объяснений в списке не было) тем, что покинули Россию и уехали - кто в Израиль, кто в Штаты, а кто - во Францию или ФРГ.

А позже приказом Главлита от 4 сентября 1984 года, с пометкой «изъять из библиотек общего пользования» добавились к этому перечню имена литераторов. Здесь были «инакомыслящие» Лев Копелев и Раиса Орлова, и Василий Аксенов, ворвавшийся в свое время в наше читательское сознание своей яркой юношеской прозой, и Владимир Войнович, подаривший нам солдата Ивана Чонкина, и Георгий Владимов… О нем скажу отдельно. Серьезный мастер так называемой производственной прозы, он приглянулся еще своей повестью «Большая руда», и мы экранизировали ее на телевидении в своем цикле «Репортаж из книги». А позже Георгий Николаевич Владимов (его настоящая фамилия - Волосевич) приехал в Мурманск. Здесь он поступил рядовым матросом на рыболовный траулер и вместе с моряками ушел в долгий рейс по трем морям Северной Атлантики. Вернувшись из дальних странствий, писатель выступал по нашему телевидению. (Помню, мы еще обратили внимание на оставшиеся после этого рабочего рейса несмываемые черные полосы под ногтями.) Там, в море, рождался его известный роман «Три минуты молчания». Мы успели выпустить Владимова в эфир до того, как он эмигрировал в 83-м, рассказав перед этим в повести «Верный Руслан» об ужасах сталинских лагерей.

Табу на них, в свое время покинувших, пусть даже ненадолго, родное отечество, было снято вполне официально с появлением идеологических свобод.

…Случалось, эти обллитовские препоны оборачивались конфузом. Помню, как наш музыкальный редактор Саша Ермолов въедливо штудировал тексты концертных программ по заявкам телезрителей. Почему-то много писем было от военных и моряков, должно быть, культурная жизнь у них была скудновата. Местоположение, то бишь дислокация, держалась под большим секретом: для открытой переписки существовал только номер воинской части. Одним словом, бдительность надо было проявлять строжайшую, что и делал наш редактор. И вот в один прекрасный день в программе Всесоюзного радио - премьера песни. И было в тексте той новой песни все: и что «где-то граница недалека», и что «адрес короткий у моряка». И в открытую расшифровывался адрес: Лиинахамари. Тот самый засекреченный пункт, где в тамошней губе - Девкиной заводи - базировались подводные лодки и ракетные катера… Мы так и обмерли. Что это было: то ли мы сами «перебдели», то ли в Москве прошляпили? А может, просто пришло время называть вещи своими именами?

Время пришло. С гласностью и свободой слова и печати. Но почему же порой со вздохом вспоминаются усилия незабвенного Лита? Не хватает их, что ли? Конечно, не самих бдительных чиновников с красным карандашом и штемпелем-печаткой, а того строгого пригляда, который сопутствовал творческому процессу. Не хватает собственного цензора - своего редактора, который сидит в каждом пишущем и сам решает: что можно, а что - ни-ни… Иначе не обрушивалась бы на читателя и зрителя та груда сенсационной скандальной чернухи, низкопробной пошлости и откровенной стыдной порнографии, которой сегодня полнятся желтые «рыночные» газеты и телеканалы, считающие себя глашатаями свободного слова.

Так и хочется предостеречь: дружок, сначала завизируй - прислушайся к голосу вкуса и такта. А потом уже импровизируй в меру совести и таланта!

Светлана ПОПОВА