- Зачем две руки? Чтобы одной держаться за маму, а другой за папу! - со смехом отвечал на этот вопрос Антон, когда ему было пять лет. Потом он вырос. И когда понял, что держаться больше не за кого, решил уйти навсегда.

...На похороны семнадцатилетнего Антона приехала из Североморска с очередным сожителем пьяная мама. Тыркнулась к гробу, неловко погладила сына по ледяной руке. Бывшие подружки по магазину, где она работала когда-то, увидели ее смазанный жест и в один голос зашипели:

- Что уж теперь? При жизни надо было гладить...

Мамаша отмахнулась не глядя, как от мух. Нетрезво качнулась (сожитель ее подхватил), плюхнулась в машину и укатила. Пока шла к машине, бормотала растерянно о сыне: «А чего это он? Чего это вдруг? Крыша поехала?»

Папа Антона тоже не остался в стороне. На поминки позвал всех ребят со двора, которым при жизни сына переступать порог квартиры не позволялось категорически. А за поминальным столом расчувствовался, во всеуслышание заявил:

- Я Антону хороший памятник поставлю, вот увидите. Денег не пожалею.

В ковчеге «деревяшки»

Есть еще в Мурманске такие «деревяшки» - на Жилстрое, Либкнехта, Папанина, где совершенно иной микроклимат, нежели в престижных современных домах. Квартиры в тех халупах не продашь, к обмену не предложишь, и живут там люди семьями всю жизнь - от рождения до смерти. А потому и уклад там особый - все друг про друга все знают, друг к другу на именины ходят, в последний путь всем домом провожают и свадьбы гуляют так же - вместе. Вот в такой деревяшке и жила Катя с сыном Сережкой, когда он познакомился с ровесником Антоном.

Жил Антон по соседству, но как подружился с Сережей, стал целые дни напролет проводить у тети Кати. Все они что-то мастерили вместе, друзьями стали - не разлей вода, и простая тарелка борща с горбушкой черного хлеба у тети Кати была вкуснее, чем домашние деликатесы. А деликатесы случались: зря, что ли, мама Антона - Виола в престижном магазине «Чайка» работала? Катя часто встречала ее во дворе и дивилась - ну до чего же подходило ей заморское имя. Высокая, тоненькая, белые прямые волосы до пояса - вылитая тезка с этикетки финского сыра. Вообще-то по паспорту звали ее Виолетта, но Виола в обиходе быстрее запоминалось.

Тем более одевалась эта блондинка броско, красилась ярко, хохотала на весь двор. Немудрено, что папа Антошки, моряк тралфлота, ревновал женушку до безумия. И чувств своих не скрывал: то и дело нежное личико супруги «освещал» очередной фингал, поднесенный в сердцах любящим мужем. «Воспитнул маленько», - понимающе вздыхали соседи.

А потом Антон вдруг пропал.

- Где твой ушастик-то? - спросила Катя у сына. И услышала:

- А он у бабушки живет. У него папа с мамой развелись.

Ну что ж, история стара как мир, у бабушки так у бабушки. Единственное, что приводило Катю в ужас, - мама Антона. Как она запила после развода, так и не смогла остановиться. Белоснежная когда-то волна волос превратилась в немытые, нечесаные патлы, с лица не сходили синяки, наставленные уже не ревнивцем-супругом, а мелькающими, как в калейдоскопе, «гражданскими мужьями». Правда, вскоре она уехала, обменяла свою трехкомнатную квартирку на однокомнатную в Североморске. Получила неплохую доплату, которую быстренько пропила. А папа Антона довольно скоро нашел себе Ларису.

Мама и папа - огонь и полымя

Как-то раз Катя встретила уже повзрослевшего Антона на своей лестничной площадке.

- Антоша! - обрадовалась. - Ты к нам? Заходи!

- Зайду обязательно, - засиял мальчишка. - Я теперь с папой живу, а он у вас за стенкой с Ларисой своей. Так что соседи.

- Как бабушка?

- Умерла, - помрачнел Антон.

Так они снова стали соседями. Антон сошлись с Сережкой, словно и не расставались. Дома он разве что ночевал, да и то без особого желания. Отец уходил в море, а у Ларисы что ни день, то гости. Катя ночами напролет не могла уснуть от грохота музыки за стеной и развеселых возгласов. «Что там у вас творится, Антон? - спрашивала у парнишки. - Водит, что ли, мачеха-то кого?» - «Ничего не творится, тетя Катя», - делал тот непонимающие глаза. Однако, как выяснилось, все понимал. И все видел.

Как-то отец Антона пришел с моря. А на другой день Сережка прибежал к матери взволнованный.

- Мама, там Антон на чердаке!

- Что делает? - спросила Катя, насторожившись.

- Живет он там. Его Лариса уже давно выгнала. А сейчас еще отец избил. Он теперь домой вообще не хочет возвращаться.

Оказалось, вот что. Антону опостылело видеть, как изменяет отцу его новая жена. Причем водит и оставляет ночевать лучших отцовых приятелей. И в этот приход папы с моря мальчишка решил открыть ему все. Рассказал. И нарвался на отцовы кулаки. К матери Антон не поехал. Он уже не раз пытался пожить у нее в Североморске и каждый раз сбегал спустя неделю-другую. Сильно постаревшая и подурневшая Виола тем не менее находила себе пылких поклонников среди собутыльников, и мальчишка с детских лет должен был наблюдать пьяные оргии, которые по количеству жаждущих любовных утех кавалеров и по незатейливости отношений сильно смахивали на дворовые собачьи свадьбы. Мать допивалась до того, что уже не соображала, кто и что с ней делает, - и все это в однокомнатной квартире на глазах у взрослеющего сына.

Антон возвращался к отцу. И словно из огня да в полымя попадал. Папа тоже хотел построить ячейку общества, в которой мальчишке места ну никак не находилось. У него была Лариса - новая любимая жена, они собирались вот-вот завести нового ребенка и начать новую жизнь, идти, так сказать, рука об руку в прекрасное далёко. И когда Антон ловил на себе взгляд отца, ему казалось, что того одолевает зубная боль - до того надоел ему «старый» сын, до того напоминал о неудавшейся прежней жизни.

А тут еще соседи. Они тоже не давали покоя. Одолевали, когда отец возвращался из очередного рейса. Полгода дома не был, явился с деньгами, охота выпить, закусить, расслабиться как следует с любимой женушкой, а тут соседи лезут, достают: дескать, Вась, у Антошки-то псориаз, лечить парня надо, на море везти, а то мучается, стесняется. Или: Вась, сына-то твоего супруга из дому гонит, он по чужим людям скитается да по чердакам голодает... Надоели.

Голоса из-за стены

В общем, привел тогда Сережка Антона к себе домой. Налила ему Катя тарелку супа, поставила на плиту картошку в сковородке. Села рядом, подперла подбородок ладошкой:

- В фабзайку-то свою ходишь?

Антон к тому времени уже в профессиональный колледж поступил, на повара учился, хотя называли тот колледж по старинке «фабзайкой».

- Не-а, - мотнул головой.

- А чего так?

- Надо справку, что я практику проходил. А меня никуда не взяли.

- Будешь у меня жить, если пойдешь учиться, - решила Катерина.

Добыла она ему ту справку у подружки, официантки кафе. И даже с печатью. Пошел Антон в училище. Оттуда прибегал домой к тете Кате, чужой маме, которая стала роднее своей.

Пытался как-то зайти к тетке, сестре отца. Та была богатой родней, работала товароведом в том самом магазине, где трудилась когда-то мама Антона. Но тетка даже сесть голодному пареньку не предложила.

- Отец не велел тебя приваживать, - отрезала непреклонно. - Сказал, ты бродяжничаешь, воруешь. К нам не ходи больше. Еще заразу какую притащишь, а у меня дети.

- Дайте хоть хлебушка, теть Валь! - сглотнул мальчишка слюну.

- Не покупали нынче свежего,- не моргнула глазом родственница. - А черствый что ж тебе? Ты же не нищий!

Уже после похорон Катя пришла ко мне в редакцию. Сидела, теребила в руках мокрый носовой платочек, все никак не могла унять плач. Но вспоминала Антошку и сквозь слезы улыбалась.

- Он ведь так и не озлобился, знаете? Я удивляюсь - почему? У него ведь такая была страшная жизнь. Добрый был парнишка. Пойдет где-нибудь машину на рынке выгрузит, чуть денег подзаработает, несет мне подарок. Шоколадку какую-нибудь, конфетки. Я ему: «Антошка, ты с ума сошел! Себе бы что купил!» А он мне: «Теть Кать, да роднее вас с Серым у меня никого нету!»

Так они и жили. Не представляю, как не имеющая сама постоянной работы, кое-как сводящая концы с концами женщина могла кормить двух почти взрослых парней. Тяжко приходилось. Мальчишки в 16-17 лет прожорливы, как крокодилы, что на стол ни поставь, все сметут и еще попросят. А из-за стенки, где жил родной отец Антона, то и дело доносились взрывы смеха, музыка, веселые голоса. Там еды и всего остального было вдосталь. Катя не могла спокойно проходить мимо отца Антона, сталкиваясь с ним на лестнице или во дворе. «Хоть бы раз спросил за полгода, чем ты хоть его кормишь-то, моего парня? - думала Катя. - Хоть бы раз поинтересовался, как там сынуля за стенкой у чужих людей живет?» Но папаша ни о чем не спрашивал. Проявлял чудеса выдержки и невозмутимости. Вежливо здоровался и спешил пройти мимо. Словно бы и не знал ни о чем.

Ненужный мальчик

Шло время. А потом как-то Катя (всякое в семье бывает) сказала Антону:

- Антошка, ты ко мне ребят не води со двора. Я Сережке запрещаю и тебе не велю.

- Почему?

- Почему, почему... Я вас за стол с Сережкой сажаю, а друганы ваши что же - в сторонке должны сидеть и слюной давиться? А всех накормить у меня денег нету. Сам видишь, как живем-можем.

Парнишка помрачнел. Задумался. Потом прошло какое-то время, и он сказал:

- Теть Кать, я у Толика поживу, ладно?

Толик был из их дворовой компании. И Катя отпустила. Думала, поживет да и вернется, так уже бывало. В ее дом Антон возвращался всегда, куда бы ни уходил.

Не вернулся.

Он повесился на том же чердаке, где ночевал, когда убегал от гулянок матери и кулаков отца. Нашли его друзья, и когда вынимали из петли, руки Антона были холодные, а лицо совсем еще теплое. Немного не успели. Он никого не винил, когда ушел. Ни слова упрека не было в оставленной им записке, просто не видел смысла больше жить на свете. Вот таким - никому не нужным.

Почему же мы так не любим их - своих детей?

Не понимаем, не замечаем, а то и терроризируем. Им, особенно колючим, а порой неуправляемым подросткам, просто нет места в нашем мире. Для них зачастую не хватает ни денег, ни работы, ни сочувствия, ни даже простого интереса. И доброты - без которой ни дерева не вырастишь, ни ребенка не поднимешь.

Психологи говорят, можно терпеть боль, голод, оскорбления, но невозможно вынести чувство собственной ненужности самым родным людям. Дети, не нужные в семьях, понимают это, не видят никаких перспектив впереди. И тогда преступается самый сильный рефлекс человека - рефлекс самосохранения.

Буквально за день до смерти (Катя узнала это гораздо позже) Антон встретил отца во дворе. Тот торопился домой, нес полные сумки еды, из переполненного пакета едва не вываливалась нарядная коробка с тортом, сияли румянцем крутобокие яблоки.

- Папа, - кинулся мальчишка к отцу, - постой! Поговорить надо. У меня в колледже...

Отец остановил его одним движением свободной руки:

- Свои проблемы решай сам. Я мужик, ты - тоже мужик.

И пошел в сторону подъезда.

Сын стоял и смотрел ему вслед. Долго смотрел.

Имена изменены.

Нина АНТОНЯН