Он рос рыжим, конопатым пацаненком, за что старшие ребята дразнили и не упускали случая дать подзатыльник. «Даже сосед по квартире, мой одноклассник, - пишет в своих воспоминаниях Лев Журин, - оставаясь дома один, снимал трубу граммофона и, прижав ее широким раструбом к нашей стене, громко орал: «Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!..»

Лева, конечно, тоже при случае обидчикам спуску не давал, дрался. Как и все, воспитывал в себе смелость. Самый шик у мальчишек был в том, чтобы зимой, разогнавшись на санях, пронестись по проспекту Кирова вниз, стараясь попасть в бетонную трубу, что шла под улицей Спортивной и, проскочив ее, появиться целым и невредимым. Правда, везло не всем. Сосед-обидчик зацепился ногой за край трубы и получил открытый перелом. «Бледного и истекающего кровью мы с приятелем отвезли его на санках в поликлинику на улице Рабочей (ныне Генералова). Мне было жалко пострадавшего до слез», - вспоминает Лев Васильевич.

Поначалу в Мурманске Журины жили в железнодорожном бараке, который называли Красным. Выкрашенный железным суриком, он и в самом деле выглядел темно-красным. В каждой комнате проживало по две семьи, одна от другой отделялась занавесками. Отец, Василий Тимофеевич, был отменным плотником, за что его ценили и уважали, и имел он тягу к перемене мест. Впрочем, в Мурманск из Подмосковья позвала не она - подался с семей в поисках лучшей доли: в родных краях было голодно.

В 1929 году Василий Тимофеевич завербовался в Западное Озерко на полуостров Средний и семью взял с собой. Там строил двухэтажную пограничную комендатуру. Туда раз в неделю ходил мотобот «Книпович», перевозил людей и грузы. Западная часть Среднего в то время принадлежала Финляндии. Пограничных столбов и постов не было. В Западном Озерке был только пост ОГПУ. А в 12 километрах на северо-восток находился поселок Пумманки, в нем - 27 добротных домов. Жили там, ловили рыбу, пасли оленей и коров финны-поморы. По рассказам Льва Васильевича, очень добрые и трудолюбивые люди. Они нередко приезжали погостить к русским в Западное Озерко и приглашали местных жителей к себе.

Год спустя Василий Тимофеевич срубил домик в Мурманске на крутом берегу Варничного ручья. Ныне там улица Гвардейская. «Ручей в те годы был еще чистый, и питьевую воду брали из него. В жаркую погоду там купались и почти все лето ловили форель», - пишет в своей будущей книге Лев Журин.

Только закончилась финская война, как Журина-старшего вновь потянуло в другие места, и не куда-нибудь - на Дальний Восток.

В сентябре 41-го Государственный Комитет Обороны принял постановление о всеобщем обязательном обучении военному делу мужчин от 16 и до 50 лет. Леву, хотя ему и не исполнилось шестнадцати, к всевобучу все же привлекли. И вот три раза в неделю после рабочей смены он занимался строевой подготовкой, обучался приемам штыкового боя и другим воинским умениям. В то время ростом он был всего-то полтора метра, а винтовка Мосина с примкнутым штыком, которую ему вручили, на 20 с лишним сантиметров больше, и весом была 4,5 килограмма.

- Бывало, ползешь на карачках, а инструктор идет следом и засекает время. А у меня штык то задевает за проволоку, под которой надо по-пластунски пролезть, то упирается в землю. Меня матом кроют, а у меня ничего не получается, - смеется Лев Васильевич. - В конце концов инструктор разозлился и «утешил»: «Ничего, Журин, не огорчайся. В первом же рукопашном бою тебя заколют».

Летом 44-го его и других ребят часто отправляли на разгрузку союзных судов, которые приходили на Дальний Восток с ленд-лизовскими грузами. Когда в трюме на спину водружали мешок с мукой, под такой тяжестью он, случалось, падал. Поднимался с помощью смеющихся американских матросов и на полусогнутых, покачиваясь, шел по трапу и сходил на причал.

А в ноябре семнадцатилетнего Льва призвали в 6-й отдельный стрелковый батальон 16-й армии Дальневосточного округа, который дислоцировался тогда в небольшом городке Николаевск-на-Амуре. Мама со слезами проводила сына, как незадолго до того проводила отца, и они не виделись семь лет, пока в 52-м его не демобилизовали.

В батальоне новобранцам выдали опять винтовки Мосина образца 1891/30 годов. И вновь началась ежедневная строевая муштра, казалось, фронта им не видать как своих ушей. Было обидно: «Отец воюет, а я чем хуже?!»

Когда батальон перебросили на Сахалин, Журина, узнав, что до призыва он работал техником-конструктором на судоверфи, направили в отдельную роту автоматчиков. На первом же комсомольском собрании избрали комсоргом роты. А на другой день бойцам выдали автоматы ППШ-41, они были в два раза короче мосинских винтовок, но тяжелее. Получая свой, Лев подумал: «Нет, не прав был инструктор. Не заколют меня в первом бою. Не дамся!»

Утром 8 августа 45-го прозвучала боевая тревога. Солдатам выдали боезапас, оружие. И так как нормы никто не устанавливал, предусмотрительный боец Журин набил патронами все семь рожков к автомату и еще в вещмешок насыпал штук триста патронов, положил четыре противотанковые гранаты. Под тяжестью всего этого вещмешок стал неподъемным. Утром 11 августа 179-й стрелковый полк выдвинулся в направлении Карафуто, так тогда называлась занятая японцами южная часть Сахалина. Идти предстояло не по единственной грунтовой дороге, связывавшей север и юг острова, а через тайгу и болота. Проваливаясь в трясине, бойцы шли к границе. Вечером им предстоял первый бой за опорный пункт Муйка.

Японцы, вспоминает Лев Васильевич, отчаянно сопротивлялись. Оставшиеся в живых в плен не сдавались - делали себе харакири. «Это ужасное зрелище! - хмурится он. - Не дай бог увидеть».

А на следующий день полк попал в окружение. Лев Васильевич об этом подробно пишет в своих мемуарах «Пережитое», над которыми сейчас работает.

Война она и есть война, жестокая мясорубка, которая пахнет кровью, горелым мясом, смертью. И независимо от того, сколько она длится - месяц или годы, ее жертвы навсегда останутся в той, прошлой жизни, а тем, кто выжил, война будет приходить в воспоминаниях, во снах - в образах погибших друзей, однополчан, кто не дошел до победы и чьи останки, быть может, так и лежат в лесах и болотах... Погибших должны были предавать земле специальные похоронные команды, которые шли за войсками, ведущими бой. Но не всегда так делалось - по разным причинам.

Эти тяжелые воспоминания, долг перед павшими товарищами и заставили Льва Журина еще в 50-х годах, когда вернулся в Мурманск, заняться поисковой работой. А точнее, борьбой за правду, за то, чтобы когда-нибудь, пусть и с большим запозданием, но люди полностью отдали свой долг перед солдатами, которые спасли мир.

Впрочем, об этой стороне его жизни «Мурманский вестник» не раз уже рассказывал. Да и кто сегодня в нашей области, особенно среди людей, хоть сколько-нибудь соприкоснувшихся с общественными хлопотами, не знает Журина, многие годы возглавлявшего областную организацию ветеранов войны и труда?

Да, последние десятилетия Лев Васильевич постоянно на виду. Но, может быть, это только кажется, что о нем все известно?

...Каждый день, порой превозмогая нездоровье, садится ветеран за письменный стол и аккуратным убористым почерком записывает воспоминания. Записывает то, что еще надо рассказать другим. Потом его жена Нина Николаевна перепечатывает эти строки на старом компьютере в Мурманском отделении Фонда мира, где работает на общественных началах. Правда, буквально на днях компьютер сломался. Но ничего, не из таких ситуаций выход находили... Дело-то все равно надо довести до конца.

В 15 часов 12 августа наш полк был остановлен пулеметным огнем из 18 японских дзотов неизвестного опорного пункта. Потерять время на их уничтожение - означало замедлить темпы движения на юг. Командир полка оставил у окруженного опорного пункта 3-й стрелковый батальон капитана Смирных.

К исходу дня мы вышли к станции Котан. Здесь начиналась железная дорога, идущая на юг до порта Отомари на южной оконечности острова Сахалин. Котан был началом японского укрепрайона «Харамитори».

Не успели мы сориентироваться, как по нашей роте японцы открыли минометный огонь. Укрыться было негде, и мы залегли где попало. Справа от меня лежал пожилой солдат по фамилии Карась. Очередная мина упала ему прямо под бок, и его разорвало на части. А меня воздушной волной отбросило в сторону и оглушило. Думал, что оглох, но слух постепенно вернулся.

Вдруг послышались крики «Банзай!», и со всех сторон появились японские солдаты. Они жутко орали и, не реагируя на наш ответный огонь, под прикрытием минометов лезли на нас. Японцы были вооружены винтовками системы «Арисака» со штыками. Приближался рукопашный бой, которого я так боялся. Вспомнились слова моего инструктора по всевобучу, что меня заколют враги в первом рукопашном бою.

Но наша рота открыла такой плотный автоматный огонь, что самураи, оставив много убитых, отступили. До рукопашного боя не дошло. Воспользовавшись передышкой, мы начали окапываться и следующую атаку самураев отбили из окопов.

В результате упорных боев к исходу 13 августа наш полк попал в окружение и бился в нем трое суток. Командование полка скрыло от солдат этот факт, и мы узнали об этом лишь после того, как к нам на помощь пробился танковый батальон. Оказалось, что наш полк зашел через болото в тыл главной полосы обороны 88-й японской императорской дивизии.

Позднее один из пленных офицеров японского штаба сказал: «Донесение о том, что русские прошли через болота, да еще ночью, для нас показалось сначала плодом фантазии».

В ночь на 14 августа меня в числе десяти автоматчиков направили на дежурство в боевом охранении. В темноте мы выползли на нейтральную зону за 50-70 метров перед своими траншеями, выкопали себе ячейки для стрельбы и залегли в них. В мирной жизни я не мог себе даже представить, что ночь бывает такой долгой. Вслушивался в тишину и мне казалось, что ко мне подползает японец, и я даже слышу его дыхание. Весь в напряжении, с автоматом наготове и с четырьмя гранатами на бруствере я ожидал японца. Но он не появлялся. Клонило в сон.

Вдруг поблизости, слева от меня, раздался дикий вопль лежавшего там автоматчика Долубского. И следом за ним на четком русском языке: «Замолчи!.. твою мать!»

Поднялась стрельба, в направлении криков бросилась группа автоматчиков, но окопчик был пуст. Видимо, дежуривший в нем автоматчик задремал, и его выкрали японцы. Оставалось выяснить, кто кричал и ругался матом на русском языке.

Утром 14 августа наша рота вместе с полком пошла в атаку на вражеские позиции. Вместе с японцами был взят в плен русский человек в форме японского офицера. Солдаты хотели его буквально линчевать, но командир роты не позволил это сделать. Пленного отправили в штаб на допрос. Оттуда сообщили, что мы захватили в плен русского эмигранта, покинувшего Россию еще в 1922 году. Похищенного им автоматчика живым так и не нашли.

На нашем пути возник пулеметный дзот. Он буквально выкашивал шеренги наступавших солдат. Заткнуть его огнедышащую амбразуру вызвался пулеметчик, старший сержант Антон Баюклы. Прикрываясь щитком своего «максима», он пополз к дзоту и закрыл им изрыгающую смерть амбразуру. Антон погиб смертью героя. Японские пулеметчики выскочили из дзота и попытались отодвинуть тело погибшего солдата в сторону, но были сражены поднявшимися в атаку бойцами.

В дивизии распространилась информация о том, что погибшему старшему сержанту присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Везде висели его портреты. Однако указ Верховного Совета СССР о присвоении Антону Баюклы звания Героя Советского Союза был подписан Анастасом Ивановичем Микояном лишь в мае 1965 года, на 20-летие Победы в Великой Отечественной войне.

Из рукописи будущей книги «Пережитое».

Людмила ЛОПАТКО.