Камни, а все-таки сад!
Валерий БЕРЛИН, редактор альманаха «Живая Арктика»:
- Значит, физик-ядерщик… И зачем это вы к нам пожаловали? Может, лучше на Кольскую АЭС? Она тут рядом, - директор Лапландского заповедника Анатолий Хохлов листает мою трудовую книжку. - Уже работали? Да и на подлодках-то вы плавали, и на ускорителе электроны разгоняли... И зарплату, наверно, получали немалую. Сколько? За 250?! Да… А у меня сегодня есть только должность лесохозяйственного рабочего. Дрова колоть и баню топить - и за это 56 рэ в месяц. Правда, каждые полгода еще полярки будут, по 10 процентов...
Объясняю: недавно в заповеднике побывали мои хорошие знакомые. И то, что они понаснимали-понащелкали, поражало. Ручьи, водопады, горы - все это расцвечено кистью неведомого художника-импрессиониста. Но особенно поражало небо Лапландии: «По камням серебрится водопад, А небо самоцветами сверкает», - напишу я потом в одном из своих стихотворений...
- Да, была у меня в сентябре пара-тройка ребят, - прерывает мои восторги Анатолий Михайлович. - Я их тогда на Купесь с вертолетом отправил: осенью мы соляру на кордоны закидываем. Но предупредил, что выбираться сами будут... Через пару недель вернулись - заросли, похудели, но так улыбались, так кланялись...
- Мне бы вот тоже на Купесь, - неуверенно вставляю я.
- Да у нас этого добра - что неба, что камней, - на любом лесном кордоне, - усмехается директор. - Отвезу-ка я вас пока на Чунозерскую усадьбу. Может, и там понравится.
По дороге прошу притормозить на пару минут около промелькнувшей почты - дать телеграмму маме в Москву: «Всё окей».
- И больше ничего? - удивляется телеграфистка. И бежит к начальнице за разрешением на отправку столь необычного текста.
А еще через час мы уже въезжаем на Чунозерскую усадьбу заповедника. Первые при въезде ее дома в то время - это три потемневших от времени бревенчатых барака. Около одного из них и тормозит директорский «газик».
- Вашим соседом будет Олег Измайлович Семенов-Тян-Шанский. Слышали небось об этом ученом? Мы его Дедом зовем. Я по рации просил лесников протопить вашу комнату. Так что осваивайтесь.
То был ноябрь 76-го. Пролетело 17 лет в заповеднике. На Купесь я так и не попал. Топил баню для сотрудников, строил метеостанцию «Чунозеро» и работал на ней, набирался ума-разума от Деда, писал книгу об организаторе заповедника Германе Крепсе, оформлял музеи, водил туристов по окрестным горам, пешком и на лодке обошел всю заповедную территорию... Потом и стихи пошли про Лапландию:
Тундры усталые плечи
И негасимый закат.
Утро - а все-таки вечер!
Камни - а все-таки сад.
…И вот уже 20 лет живу в Апатитах. Главным делом стал альманах «Живая Арктика», который я издаю и редактирую. Вышло 25 номеров. Заниматься изданием нынче непросто, всякое за эти годы бывало… Но если бы снова пришлось, если бы была такая возможность - еще раз отчитаться перед мамой, я бы опять написал: «Всё окей». И это было бы совершенно честно.
Чистые руки
Александр КОМАРОВ, руководитель историко-культурного комплекса «Тоня Тетрина», Терский берег:
- Работая в свое время в Ревде, я был знаком с Виктором Ивановичем Маркеловым, очень уважаемым в поселке человеком, редкостным тружеником. Из тех, на которых, как говорится, земля держится, и наша Кольская земля - тоже.
Вот только один штрих: он уже был пожилым человеком, но все оттягивал уход на пенсию. А работа-то тяжелая. В конце концов начальство додавило: «Все, Виктор Иванович, спасибо за труд, вот вам почетная грамота - и до свиданья, отдыхайте». На следующее утро хвать, а двери его производственного помещения заперты. Да не просто заперты - заварены изнутри! А где Виктор Иванович? Где-где? - он внутри, на своем рабочем месте. Как обычно. Скандал был... И ведь не за высокое кресло держался человек - он вкалывал бригадиром кузнецов. Просто не представлял себе жизни без работы.
Он мне и рассказал такую историю. 1946 год, началось восстановление ниобиевого комбината «Аллуайвстрой» - это предшественник Ловозерского ГОКа. Руководил строительством Николай Воронцов - из тех специалистов, которых еще Киров направил в тридцатых осваивать Кольский полуостров.
Было у Воронцова такое правило: утром обходить производственные участки и с каждым, кто встретится, здороваться за руку. И вот подходит как-то к незнакомому пареньку - того только что приняли учеником кузнеца. Мальчишка стесняется, мнется...
- Чего руки-то за спиной прячешь?
- Так грязные же...
- Ты так считаешь? Запомни, сынок: грязные они у вора и у барыги. А у тебя - рабочие. Давай руку!
Виктору Маркелову, а это был он, тогда сравнялось всего шестнадцать, и он запомнил этот случай на всю жизнь. Лет через шестьдесят мне его рассказывал. И я тоже запомнил... Вот только времена настали другие, и сегодня, боюсь, не каждый, особенно из молодых, поймет, что имел в виду Воронцов. И жаль мне тех, кто не поймет.
Такая долгая короткая война
Лев ЖУРИН, участник Великой Отечественной войны, почетный гражданин Мурманска и Мурманской области:
- Сейчас об этом вспоминают нечасто, а мне хорошо запомнилась жизнь во время финской войны. Когда она началась, Мурманск сразу стал затемненным. Всюду в домах только синие лампочки, а окна приказали завесить одеялами, ветошью - у кого что найдется. Поначалу люди относились к этому легкомысленно. Окна завешивали, но зачастую небрежно, и свет проникал сквозь щели. Тогда управдомам дали право проверять светомаскировку. И если из какого-то окна пробивался свет, они его попросту разбивали. И сразу подействовало! Все быстро научились искусству светомаскировки.
В школах учащимся выдавали детские противогазы. Нам это очень нравилось. Постоянно примеряли их, натягивали без нужды, дурачились, как мартышки. Причем без противогаза в школу идти было бесполезно: к занятиям не допускали. В дверях стоял дежурный и заворачивал забывчивых домой. Но больше всего нам нравились учебные воздушные тревоги. По радио объявляли: «Воздушная тревога! Никакой паники! Всем надеть противогазы, организованно следовать в раздевалку, одеваться и расходиться по домам!» Мы, правда, не знали, что они учебные, думали, все по-настоящему. Но для нас главным было то, что из-за этих тревог прекращали занятия, и мы довольные разбегались по домам.
С началом войны не стало продуктов. Сахар, мясо было не купить ни за какие деньги. И длилась-то война чуть больше трех месяцев, а вот сразу дала понять, что мы к военным действиям не были готовы. Ели в основном картошку, сплошь полугнилую и мороженую. И даже за такой очередь занимали с вечера. Сначала стоял отец, потом через несколько часов я его сменял. И так до утра. А зима 1939-1940 годов очень холодная была - в Мурманске морозы стояли до 40 градусов. Ноги очень быстро замерзали и потом долго ныли.
Помню, как везли к нам обмороженных солдат с фронта. Теплого обмундирования у них практически не было. Сколько людей загубили этой финской войной! Скольких калеками оставили! Мне было всего 12 лет, но я хорошо понимал, какая это трагедия для человека - остаться без рук или ног. Вот так эта короткая война мне, мальчишке, и запомнилась: звоном разбиваемых оконных стекол, веселой возней с противогазами в школе, голодом, долгими стояниями в мерзнущих очередях и машинами с покалеченными бойцами. Но, как оказалось, это было только предисловие к тем испытаниям, которые пришлось вынести и нашему краю, и всей стране.
Крутила баранку, город рос
Нина ВАСИЛЬЕВА, Оленегорск:
- Вспоминаю, как фашисты бомбили завод в поселке Лапландия, а заодно и дома, и школу. Нас с мамой отправили в эвакуацию, в архангельскую деревню. В 1949-м, в 16 лет, получила паспорт, стала работать в «Рудстрое», который находился тогда в Мончегорске. Кругом кипела большая стройка: началось возведение Оленегорского ГОКа, а параллельно - города. Выучилась на курсах на шофера и крутила баранку. Лихо, скажу вам, крутила!
Бытовые условия тогда были такие: хорошо, если барак, а то ведь и землянка, оставшаяся от геологов. На станцию Оленья прибывали заключенные - строить комбинат и жилье. А мне приходилось на своем грузовичке колесить по стройкам, развозить материалы. Начальство тогда было очень строгое, не дай бог график нарушить. Запрещали нам общаться с заключенными, а как этого избежать, когда они сами подходят, пока разгружаешься, и не просят - требуют! - привезти им папиросы, заварку для чефира да водки. Боишься, страшно... Согласиться нельзя и отказать жутко. Едешь обратно, крестишься, что вывернулась.
Оленегорск и горно-обогатительный комбинат строили неимоверными усилиями. Сейчас с ровесниками даже, бывает, удивляемся, как смогли такое превозмочь. А вот так, наверно, и смогли: день за днем, и каждый день чтоб не зря. Это трудно. Зато потом землякам легко в глаза смотреть.