Нет, он никуда не уехал - всю жизнь прожил в Мурманске, своем «мачтовом городе». Когда узнал, что Виктор Тимофеев умер, невольно вспомнились замечательные его стихи - из тех времен, когда он был совсем молодым человеком:
Ты вся осталась позади,
и все - что не было и было,
охапкой желтых листьев смыло -
такие шли тогда дожди.
Очень жалею, что не знал, не мог знать его тогда - таким, как на известном снимке из шестидесятых-семидесятых. Плащик, водолазка, туфельки - дай бог каждому. Стиляга, ничего не скажешь... Другой Тимофеев - Александр Борисович, знаменитый АБТ, редактор областного книжного издательства, воспитатель мурманских поэтов - выглядит рядом с ним очень обычно, буднично. А Виктор Леонтьевич, тогда еще просто Виктор, Витя, - этакий пижон московский из какого-нибудь аксеновского «звездно-билетного» мира. Но не московский - мурманский! Трудно представить более мурманского (и жизненно, и творчески) поэта, чем Виктор Тимофеев. Это видно и по самым ранним его стихам, в том числе и по тем, никогда прежде не публиковавшимся, что мы печатаем сегодня, когда исполнилось сорок дней после кончины их автора.
Стихотворения Виктора Тимофеева
***
Пусть тебе приснится лето,
Берег моря… Плеск волны
Теплым ветром, синим светом
Пусть твои заполнит сны.
Пусть тебе приснится поле
Рядом с лесом и рекой.
Шепот листьев, голос воли,
А не скрежет городской.
Пусть тебе приснятся руки -
Две ладони, две мольбы…
Но зачем нам сны, разлуки?
Вот же руки - есть! - мои!
***
Парит земля, еще чернее
Без первых всходов на полях.
Звенит высокий полдень, млея.
Сребрится пух на тополях.
Бегут прозрачные барашки -
Степи весенней миражи.
В конце засеянной запашки
Машины крутят виражи.
В засохших ранах бездорожья
Едва заметная трава
Пропета радостною дрожью,
Что вновь весна в своих правах.
И все - от мала до велика,
Ликует в свете и тепле,
И солнца ласковые блики,
Как дети, ходят по земле.
***
Тоненькие вишни,
Как невесты, вышли
В белоснежных платьях,
В пламенных объятьях
Голубого солнца,
Трепетного ветра,
И земля смеется
Маем обогрета.
И душа радеет,
И девчонка дразнит,
И все дни недели
Просятся на праздник.
***
Земля иссохшими губами
Молила небо о дожде.
Чтобы весенними громами
Прошелся дождь по борозде.
Звенели знойные звонницы,
Как в дни уборочной страды,
Земля просила пить.
Напиться.
Хотя бы капельку воды!
Взлетала пыль, завесой белой
Повиснув в воздухе сухом.
Все на земле от суши млело,
Во рту стоял соленый ком.
И вдруг ударил гром над хатой,
И ливень с ходу заструил,
Как будто огненной лопатой
Вдруг кто-то небо раскроил.
Залопотало, заблестело
Все, умываясь под дождем.
А мы в футбол играть хотели
И то сказали: «Подождем!»
В пути
В вагоне душно и тесно -
Временный вид жилья.
Назад, в заполярную местность,
Еду из отпуска я.
Бегут неустанно за поездом
Зеленой толпой леса,
Будто бы кто-то поясом
Дорогу опоясал.
Бабье лето в окна
Бьет потоком тепла.
Вдаль уплывают волокна
Светящегося стекла.
Мазанки за плетнями
Теплом слеповатых глаз,
Выплыв навстречу плотами,
Скромно приветствуют нас.
И я, соскочив с подножки
На крохотный пятачок,
Беру у женщин картошку
И стрел зеленых пучок,
И лишь срывается поезд
В привычную синеву,
Картошку и лук на совесть
Жую и чудно живу.
В простых зеркалах купе
Проносятся в разные стороны
Кусты по лесной тропе.
Ночь. И уже роскошная
Грусть подмосковных рощ.
И на пруды раскосые
Сыплется мелкий дождь.
И дальше бежит Россия,
И впитывается в меня.
Обуревает сила
Жизнь свою обогнать.
А облаков дирижабли
Оторванные плывут.
Вокзалы меня провожают.
Вокзалы меня зовут.
Капитан
Пеленало море туманом,
Криком чаек звало гортанно;
Поманило стать атаманом,
Повелело быть капитаном.
Двадцать лет -
словно двадцать залпов
Перестрелки пятиминутной,
Даже годы приходят внезапно,
Когда очень жизнь перепутана.
Сколько раз он отвагой и риском
(Вся их тайна в точном расчете)
Зажигал восхищенья искры
В начинающих жизнь на флоте.
И не зря говорит он гордо,
Что от жизни он не устанет,
Что его задорная молодость
Не в одном молодом капитане.
А на мостике тих, спокоен,
Окликает матросов «братцы»
И грустит, как бывалый воин,
Что завидует новобранцам…
***
Лето в Баренцевом море,
У горизонта радуга и дым,
И тральщиков нестройные ряды;
Там ходит солнце полем золотым,
Едва касаясь розовой воды.
Там зыбь, подняв шлифованную
грудь,
Когда шагает солнце через полюс,
Заводит с ним веселую игру
И поверяет тайны во весь голос.
И рыбака усталый беглый взгляд,
Прикованный к ножу и рыбоделу,
Вдруг радостною
блесткой оживят
Дельфины беспорядочным
весельем.
***
Я когда-нибудь, может, уеду,
Может, ближе куда-нибудь к лету.
Я еще не подвел итога
Потому, что не видел востока.
Я когда-нибудь, видно, уеду,
Может, к высокоствольному кедру,
К берегам Уссури говорливой,
Я хочу той дороги длинной.
Но я знаю, с какою силой
Будет звать меня самый красивый,
Самый строгий в отцовском гневе,
Самый верный мне
Крайний Север.
Абрам-мыс
Не дождутся рабочие катера.
Беззаботно бросаются картами.
Смех и шутки над пристанью
катятся,
И буксиры перекликаются.
Ждут мальчишки с лесными
яствами,
Проходив с утра за грибами.
Облака, как стеклышки, ясные,
Ближе к южным краям загребают.
А в конце, на выступе пристани,
Два художника пишут этюды.
И под общим
живым любопытством
Им, наверное, пишется трудно.
Посмотреть ведь каждому
хочется,
Чем сегодня картина закончится.
И одни деловито, чинно
Подойдут и косят исподлобья,
А другие сели б на спину
И язвили б бойко, без злобы.
А мальчишки и рты разинули,
Лезут с сумками и корзинами.
На холсте - простое начало:
Впереди синебокий сейнер.
Чуть подальше - завод, причалы,
Ну а главное - фон весенний.
Не расхваленный и не лаковый,
Не открыточный и не музейный,
А знакомый и как-то ласковый
Повседневностью незатейной.
И когда силуэт плавкрана
Был поставлен тральщику к борту,
Вдруг рабочий сказал:
- Вот правильно.
Словно кран тот - его работа.
Может, эти этюды - не лучшие,
Слишком ранними
были смотрины,
Может, после из них и получатся,
И полюбятся людям картины.
Ведь пока что не это важно.
Важна их незатертая свежесть,
Что они, как утесы, влажные,
И что в них уложилась светлость.
И что наши места рабочие
Вот художников интересуют,
Заводские дела, не побочные,
Вот художники эти рисуют.
И когда уходят художники,
Вслед им смотрят
доброжелательно.
Видно, приняли их, как должное,
Видно приняли, как обязательное.
***
В газетном киоске жарко,
Торговля - как снег - бойка.
Свежеиспеченная «Полярка»
Теплится в моих руках.
А я по мосту гремящему
К морскому вокзалу иду.
Внизу железные ящеры
Бегут на стальном ходу.
На катер - как на ракету.
Дальше - на Три Ручья.
В пути просмотрю газету,
Знакомых увижу я.
Здесь все моряки, рабочие,
По духу мне близкий люд.
Парит теснота, как в очереди,
Где редкое что-то дают.
Еще не отчалит катер -
Уже разговоры и суд.
И столько проблем охватят,
По косточкам разнесут.
Люблю я и смех, и браваду,
И едкую соль острот,
Ведь эту мирскую правду
Не спрятать, допустим, в острог.
Понятны мне их заботы,
Здесь как на ладони флот:
Одни без ремонта в ремонте,
Другие авралят ремонт,
Когда в последние сутки
Весь месячный план шевелят,
С утра раздирая судно,
По двадцать ударных бригад.
Среди остряков азартных
Рассказывал ухарь-старпом
О том, как портовый пожарник,
Напившись, гулял босиком.
И шутки, и басни, и вымыслы,
И бездна скорейших дел.
На берегу для промысла
Начался новый день.
И я в этом дне со всеми,
И я в деловой карусели,
И мне со всеми легко,
Хоть мало я с кем знаком,
Хоть знаю из них я редких,
Как и они меня,
Я с ними в своей тарелке,
По-русски, в своих санях.