- Сейчас все говорят о детях войны. Так вот, я и есть тот самый ребенок, - голос, звучавший в телефонной трубке, был слегка взволнован. - Картинки военного детства до сих пор в памяти. Даже записи сделала. Может, кому-то будет интересно?
Мы встретились, и Эмма Яковлевна Стеблянко вспомнила много моментов страшного и уже далекого времени. После войны прошла целая жизнь: работа на комбинате «Североникель», где она оттрубила более тридцати лет инженером, замужество, сыновья, внуки…
Читаю записи, и передо мной предстает еще одна личная история поколения детей войны, о котором Николай Рубцов писал:
Меня война солдатом не застала,
чтоб взять винтовку, был годами мал.
Но тоже рос голодный и усталый
И тоже груз на плечи поднимал.
Своим крылом безжалостное время
махало так, что мой мутился взгляд,
недетских слез и всех лишений бремя
Я тоже нес, как будто был солдат.
Окоп во дворе детсада
Вот они, картинки из ее детства, записанные не спеша, красивым почерком на тетрадных листах:
«Смотрю на черно-белую фотографию. На ней мне 3 года 4 месяца. Сбитые коленки, на голове большой бант. Платьице, которое помню до сих пор: шелковое, светло-желтое, на круглом воротничке - красные горошины, на кокетке спереди - «вафли». На обратной стороне фотографии дата - 22 июня 1940 года. Ровно через год начнется война».
Мы разговариваем с ней о жизни, вместе читаем записи и комментируем события. Первый день войны Эмма не помнит.
- Видимо, потому, что паники не было. Да и немцы не бомбили город (семья ее жила тогда в Иванове), наверное, рассчитывали на наши мануфактуры, - говорит она. - Воспоминания о войне обрывочные. Помню такой эпизод. Мы, детсадовцы, облепили подоконник и кричим:
- Вон мой папа! Вон моя мама!
Я тоже показываю своего папу. Снег за окном падает хлопьями. Начало зимы сорок первого года. Родители роют лопатами во дворе детского сада длинный окоп.
- Окоп этот пригодился? - спрашиваю.
- Конечно. Он был сделан наподобие землянки. И как только объявляли воздушную тревогу, начинали на разные голоса истошно реветь сирены и гудки всех заводов и фабрик, воспитатели спешно заталкивали нас в этот окоп. Темно. Напуганные, мы тихо сидели, тесно прижавшись друг к другу. А через земляную насыпь приглушенно доносился гул этой самой воздушной тревоги.
Воздушная тревога по нескольку раз за ночь
- Нынешнему поколению трудно представить, что такое настоящая, а не учебная воздушная тревога, но вам-то она помнится в деталях. Страх ребенка велик?
- Конечно. Мы готовились к бомбежкам с вечера: в два узелка - маме и мне отдельно - клали все необходимое. Среди ночи просыпались от голоса диктора по радио: «Граждане! Воздушная тревога! Просим спуститься в бомбоубежище». С узелками выбегали на крыльцо. Помню, оно было маленькое, крытое, с щелями между досок. Под него и прятались, это было наше «бомбоубежище». От гула самолетов ходило ходуном. Было очень страшно. В щель я видела, как в небе два луча прожекторов вели вражеский самолет. Наши отбивали налет немецкой авиации. Когда стихало, возвращались в дом. Не раздеваясь, ложились спать. За ночь воздушную тревогу объявляли по 4-5 раз.
Вскоре папа стал собираться на фронт.
- Что тебе привезти? - спросил меня.
Я, глупая была, сказала:
- Куклу с закрывающимися глазами.
Как будто он уезжал не на войну, а в соседний город за покупками.
Это не игрушка, не пустяк…
- В детстве у меня было всего две игрушки - Ванька-встанька и розовый тряпичный заяц, - продолжает она рассказ. - Ванька-встанька был сделан из деревянных трубочек, скрепленных резинками. Его положишь, а он вскакивает. Я, потом такой игрушки никогда не видела. Но он пропал, и я очень плакала. Это было настоящее горе. У Вероники Тушновой есть стихотворение «Кукла», так это как будто про меня.
И Эмма Яковлевна прочитала:
Много нынче в памяти потухло,
а живет безделица, пустяк:
девочкой потерянная кукла
на железных скрещенных путях.
Девочка кричала и просила,
И рвалась из материнских рук -
Показалась ей такой красивой
И желанной эта кукла вдруг.
Но никто не подал ей игрушки,
И толпа, к посадке торопясь,
Куклу затоптала у теплушки
В жидкую струящуюся грязь.
Некуда от странной мысли
деться:
Это не игрушка, не пустяк -
Это, может быть,
обломок детства
На железных скрещенных
путях.
- Зайца мне подарили позже, на день рождения. Почему он был розовый, не пойму до сих пор. Моей радости не было предела. Целыми днями скакала, держа его в руках.
«Эмма? Гут, гут!»
- Вы видели немцев? Какими их запомнили?
- Помню дорогу возле нашего дома. По ней шли колонны советских солдат на фронт. А много позже по этой же дороге, только в обратном направлении, гнали колонну пленных немцев, одетых кто во что. Были и такие, у которых на одной ноге ботинок, на другой - валенок. Многие в повязанных по-бабьи платках, а сверху армейские кепки. Вскоре их стали водить на работу по этой же дороге. Но уже в новой форме темно-серого цвета.
- Что делали военнопленные в вашем городе?
- На нашей улице рыли котлован для водоколонки. Как-то мама послала меня к соседке и надо было пройти мимо них. Один по-русски спросил меня:
- Имя?
- Эмма.
И вдруг все немцы перестали работать и стали совать мне яблоки со словами «гут, гут!». Я хоть и маленькая была, понимала, что это они от чистого сердца делают, и не отказывалась от яблок, которые, конечно, были ворованными из соседних садов. Знали бы они, что дома у нас - и в сенях, и в чулане - горы яблок из своего сада…
Потом Эмма поняла, что пленило слух солдат ее имя (древнегерманского происхождения), что тосковали они по своим Эммам и Мартам, которые ждали их на родине. Работали военнопленные и на рыбокоптильном заводе, который располагался в конце улицы. Воровали копченую рыбу, предлагали обменять ее на «млеко» и «яйки», но живности уже ни в одном дворе не было.
Кушать хотелось постоянно
О голоде Эмма Яковлевна вспоминает с болью:
- Хлеб был по карточкам, чай - только у спекулянтов, вместо сахара - сахарин. Картошку жарили редко - на рыбьем жире или маргарине, когда удавалось достать. Хорошо, у нас картошка была со своего огорода, а многие ели очистки. Кушать хотелось постоянно. Мама уйдет на работу, я сразу съем пайку - все 300 граммов хлеба - и реву. Потом усну, проснусь, снова реву. Но хуже всего было после войны, в 1946 году. Ели крапиву, лебеду, свекольную ботву. В 9 лет я одна, как и мои ровесницы, оставалась на хозяйстве. Страха не было. Двери запирала изнутри на крючок. Однажды мама вернулась ночью. Постучала в окно. Я спросонья пошла к двери, но она «пропала». Электричество отключено. Шаг за шагом в темноте ощупывала печку-шведку, кровать, комод, этажерку с книгами… Обнаружила дверь, только когда начало светать. Мама сидела на крыльце и плакала. Она думала, что я умерла.
Приданое - в обмен на еду
Все взрослое население в то время превратилось в «мешочников». Так называли тех, кто ехал в товарняках, на подножках и крышах поездов, в тамбурах вагонов в поисках продуктов. Мама Эммы тоже отправлялась с «меной» по деревням.
- Мама меняла свое приданое, - рассказывает Эмма Яковлевна. - Из голландского полотна простыни, наволочки, полотенца, скатерти. А привозила муку, как-то даже маленький стаканчик меда. Однажды, вернувшись, рассказала жуткую историю. При посадке в поезд девчонку-«мешочницу» лет пятнадцати смяла толпа. Девочка упала на рельсы, поезд тронулся. Ее перерезало пополам. Но она была еще жива и все повторяла: «Я сейчас встану, я сейчас встану»… После этого случая «мена» для нас прекратилась, да и свадебное приданое кончилось.
Главные радости
Первый класс школы у Эммы Яковлевны пришелся на войну. Это был 1944 год. Вместо портфелей у детей были тряпичные сумки для противогаза, вместо тетрадей - старые газеты (писали на полях перьевыми ручками). Чернила - в стеклянных чернильницах-непроливайках. Она хорошо помнит и первый портфель, который вскладчину купили ее маме на день рождения для дочки сотрудники по работе, и вкус прозрачного черного хлеба, который раздавала учительница на перемене, и отмену карточек. Эмма вместе со сверстниками побежала в магазин:
- Там творилось что-то невероятное: шум, гам, толкотня. Но никто не ссорился, не ругался. У всех было праздничное настроение, смеялись, шутили. Я купила хлеб и, жуя его, пошла домой. Донесла только половину, а буханка весила килограмм.
Как мало нам надо для счастья
Были и печальные, и курьезные случаи на войне. О них еще в молодости рассказывал Эмме Яковлевне муж, позже всегда вспоминали их за праздничным столом в День Победы и плакали. От радости, что остались живы, и от боли, что такое удалось увидеть и пережить. Валентину, супругу моей собеседницы, во время войны было 15 лет. Потеряв родных, он как-то примкнул к колонне беженцев и в одном из сел во дворе церкви за колючей проволокой увидел родного брата. Обрадовался, подлез под проволоку и бросился к нему. Владимир возмутился:
- Был один пленный из семьи, теперь - двое. Нас расстреляют.
Решили ночью бежать. Сиганули в разные стороны, автоматная очередь не догнала ребят. Валентин долго бежал и вдруг провалился в какую-то яму по шею. Оказалась выгребная яма свинарника. Вылез и через соломенную крышу забрался в хлев. Свинья подняла визг. Парень не растерялся, почесал ей бок, и та затихла. Но как только перестал, завизжала вновь.
- Так вздремнуть и не удалось, - вспоминал он.- Чесал свиной бок всю ночь.
Долго потом скитался по лесам, примкнул к нашим солдатам и до конца войны был в разведке. В следующий раз с Володькой он встретился... в бане. Дело происходило в Польше. Солдат не мог найти свободную шайку и вот увидел, как один намыленный тип парил ноги в одной, а из другой мылся. Он со злостью выбил у него из-под ног шайку. Когда «тип» смыл пену с лица, Валя узнал брата. Бросились в объятия: вот так встреча! Военная судьба развела их, оба не по одному разу были ранены, но остались живы. Вспоминая эти эпизоды после войны, братья всегда плакали.
Поразил Эмму еще один случай, о котором рассказывал муж. Летом на пристани в Польше были брошены умирать раненые немцы. Трупы лежали вповалку с еще живыми людьми. В воздухе стояло зловоние. Раненые протягивали руки с золотыми кольцами, серьгами, брошами, зубами и просили советских солдат их пристрелить. «Трофейное» золото они предлагали в обмен… на смерть.
Вспоминая о том времени, Эмма Яковлевна до сих пор ощущает себя ребенком и удивляется тому, как ярки впечатления военного детства и как ясна память. И как мало надо человеку для счастья - мирное небо над головой и хлеба - досыта…