7 мая 2010 года, принимая в Санкт-Петербурге на борту фрегата «Кауфман» российских ветеранов полярных конвоев, командующий 6-м флотом ВМС США вице-адмирал Гарри Гаррис сказал: «Я стою в обществе героев. Это как будто я стою на плечах великанов».

Одним из этих героев был большой человек маленького роста Валентин Дремлюг - моряк и ученый, писатель и педагог. Валентину Валентиновичу выпало жить в трех городах, не покидая при этом единственно родного: родился в 1918 году в Петрограде, рос, взрослел и мужал в Ленинграде, а помирать придется, как сам спокойно шутит, в Санкт-Петербурге.

Он с первых слов вызывает искреннюю симпатию - полнокомплектная серебряная шевелюра, сухое лицо вольтеровского типа, легкая чуть-чуть ироничная полуулыбка. А самое главное - в отличие от иных ветеранов - он не вспоминает того, чего в действительности не было. Видимо, потому что пережитого им с лихвой хватило бы на десяток ярких биографий:

- В 1937 году я поступил в элитный Гидрографический институт Главсевморпути. У нас на каждый курс принимали всего по 50 человек, курировал его Иван Дмитриевич Папанин, жили мы, как космонавты: одевали-обували, кормили, охаживали. Иван Дмитриевич говорил: «Ребятки! Только учитесь…» Мы стипендию получали в 3 раза больше, чем все другие. Форма у нас была красивая - от девочек отбоя не было.

Элитные голодранцы

За два дня до войны меня отправили на преддипломную практику на реку Печору. И по дороге, в Кирове, мы узнали, что война началась, позвонили в институт. Директор сказал: «Ну, ребята, через 3 месяца война кончится. Разобьем немцев! Езжайте на практику!».

Мы уехали. И вернулся я в 1946 году - затянулась «практика». Три месяца мы делали на Печоре гидрографическую съемку. Нас рассчитали. Приехали в Киров. А что делать? Приехали-то голодранцами - в оборванных шинелях, штаны с прорехами… Осенило: пойдем в обком партии! Пришли и дежурному заявляем: «Нам с Папаниным надо связаться». Он позвонил и говорит: «Вас примет первый секретарь обкома». Он по «вертушке» позвонил Папанину: «Вот здесь пятеро ваших шалопаев, что делать?». А тот: «Посылайте их в Красноярск. Наш последний эшелон на днях пройдет через Киров. Выпишите им за счет ГСМП аттестат на питание и проезд».

Пришли на вокзал. А там эшелонов 15 из Питера и Москвы стоят: теплушки, грязь, плач… Смотрим - два паровоза подтягивают состав из вагонов… пригородных поездов (по-нынешнему - электричек). Спрашиваем у коменданта, мол, что это за чудо, а он: «Последний эшелон ГСМП. Литерный». И первый, кто нам попался навстречу, Эрнст Теодорович Кренкель, первый зам Папанина. Мы к нему. Взял он нас помогать по хозделам, тут же достает блокнот и пишет: «Подателям сего выдать полагающиеся продукты на литерный эшелон». Военный комендант головой покачал («Да, крепкий у вас начальник!») и выдал, как сейчас помню, мешок хлеба, мешок крупы и мешок копченой колбасы.

Посадили нас по 1-2 на свободные лавки. Смотрю, у соседа лицо вроде знакомое. А мне уже шепчут: «Это знаменитый полярник Владимир Юрьевич Визе!». Он еще в экспедиции Седова участвовал.

И ехали мы до Красноярска 15 дней: рюкзак под голову, шинелишкой накрылся, были в вагонах такие печурки-камельки, ну, на станциях где уголька, гм, «подберешь», где дровишек…

По прибытии Кренкель говорит: «Завтра ко мне зайдете, голодранцы!». Пропустили через вошебойку, переодели в новое и направили к начальнику Арктического института Буйницкому (а он всего-то на 2 года раньше нас учился). Расписал он нас по отделам техниками, но «три месяца будете учиться, здесь, в эвакуации, столько ученых…». И действительно, учили нас Визе, знаменитый гидрограф профессор Максимов, ледоведение асы читали… Через 3 месяца сдали госэкзамен, госкомиссия была из 13 человек, а сдавали 8 студентов - «неравный бой». Но ничего, заработал красный диплом…

Работал инженером. Вызвали: «Собирайся. Летишь в Архангельск, будешь в «ледовом патруле». А это небольшие суда, которые исследовали ледовую обстановку, погодные условия и докладывали их в штабы - ВМФ и Папанину. Мы не по флоту числились, а по Севморпути.

Убитых оставляли за бортом

И направили меня на знаменитый парусно-моторный бот «Мурманец», он еще в 1938 году папанинцев спасал, за что был награжден орденом Трудового Красного Знамени - редкость по тем временам. Должность у меня была интересная: числился гидрографом-навигатором-дублером второго помощника. Я сводил доклады наблюдателей в донесение, шифровал своим шифром, отдавал капитану, он шифровал своим, отдавал радисту, тот в третий раз шифровал и посылал в штаб - война, секретность.

В начале июля 42-го вышли в плавание. Подходим к Новой Земле - видим костер на берегу, машут флагами, кричат что-то. Запросили по-русски - не отвечают. Думаем, может, немцы? Черт их знает… Они же там везде шастали - подлодки…

Запросили по-английски. Оказалось, люди с потопленного американского транспорта «Олапана». 13 человек. Спустили шлюпки, на всякий случай навели на них пулемет (у нас на 27 человек экипажа было 2 крупнокалиберных швейцарских «эрликона» и 12 карабинов). Подошли, забрали. Встречаю у трапа, несут - кого-то совсем уже отощавшего, кого-то помороженного. И идет их боцман - здоровый рыжий детина, подходит: «В картишки сыграем или в кости?». Я опешил: «Какие картишки?! Им первую помощь оказывать надо!». Он молча из кармана достает эмалированную чашечку и дарит мне на память - за спасение. Чашечкой этой они суточную норму воды отмеряли. Стоит у меня дома как самый дорогой сувенир.

Лекаря у нас не было. Первую помощь капитан велел нам с боцманом оказывать. А какая помощь?! Стакан спирта в глотку и вторым стаканом растирали обмороженных. Забили все каюты, трюм.

Только прошли полдня - радиограмма от Папанина: «Продолжать поиски разгромленного каравана PQ-17». И мы пошли…

И до сих пор перед глазами картина: входим в район, где, по донесениям, потоплены транспорты, горит море - нефть, вытекающая из потопленных судов. Плавают сотни мешков с мукой (они не тонут, потому что от воды верхний слой образует что-то вроде корки тестообразной и держит). И среди всего этого плавают в спасательных нагрудниках англичане, американцы. Давай их подбирать. Это был транспорт «Вашингтон». 40 человек подобрали (первых 13 с «Олапаны» мы передали на полярную станцию в губе Белушья).

Потом нам передали, что в одной из бухт укрылся английский транспорт «Эмпайр Тайд», и приказали спасенных передавать на него. Подобрали выживших с «Алкоа Рейнджер», голландца «Паулюс Поттер», с «Хартлбёри». За неделю в сумме мы с них набрали 147 человек.

Все 147 - со шлюпок и спасательных плотов… Они обмороженные, но живые. А вот кто оказался в воде в нагрудниках… Все мертвецы. Поднимали - мертвый - за борт: некуда было положить - живые на палубе вповалку, шагу не ступить. Вот такая штука…

Сегодня парнишкам с американского фрегата (наши ветераны в минувшую среду сходили с американцами к Кильдину, к месту гибели конвойного транспорта «Томас Доналдсон») рассказал интересную деталь. У них на флоте негров теперь много…

Больше всех из первых 13 спасенных нами обморожены были негры. Поэтому мы их первых свели поесть в кают-компанию. Они едят, мы пригласили офицеров с «Олапаны». Те как увидели: «С неграми мы за один стол не сядем!». Вот так...

Кошки-мышки с «волчьей стаей»

Потом нам дали команду идти помочь снять с мели американский транспорт. Убегая от немецких подлодок, он выскочил на берег. Легонечко. Мы говорим: «Снимем тебя». А капитан перепугался. Они очень неплохо были вооружены. Так сбросили в море орудия и самолет, который был на катапульте, готовый к запуску. Высадились на берег, устроили лагерь и говорят: «Все! Мы вам в СССР груз доставили. Давайте нас в Америку назад!».

Я потом разговаривал с ними. У них каждый матрос за рейс зарабатывал столько, что мог лавочку купить или ферму. Да плевать им на нас было - они за заработком шли. Там такая шантрапа на этих судах была - ужас! Из каких-то тюрем их брали - не хватало команд.

Но того капитана потом в Америке судили - по морским законам это позор. Наши тральщики потом пришли, стащили его. Там было на нем одном 300 с лишним танков.

Затем нас послали в Малые Кармакулы (это тоже на Новой Земле). Там была полярная станция - еще с царских времен. Туда должны были прилететь два наших самолета ледовой разведки со сведениями для нас. Две «Каталины», гидросамолеты. На одном был знаменитый полярный летчик Мазурук, на второй - Козлов. Пришли. Там же стоял и «Эмпайр Тайд». И вот на моей вахте - сигнал тревоги: всплыла подлодка и принялась топить самолеты - из пушки. Летчики, 8 человек, спаслись - выплыли в одних кальсонах. Потом подожгли станцию - они начали подавать сигналы бедствия. Капитан наш, Петр Иванович Котцов, молодец - не растерялся. «А ну-ка! - говорит. - Жахните из «эрликонов» по артиллерийской прислуге!». Снесли всю эту прислугу в воду. Лодка сразу задраилась и на погружение.

Нам потом сообщили, что это за всю войну был единственный случай, когда такой «линкор», как «Мурманец», умудрился отогнать подлодку.

После этого пошли к мысу Желания, северная оконечность Новой Земли. Опять моя ночная вахта. Матрос докладывает: «Вижу перископ подводной лодки!». Всплывают. И начинают обстреливать полярную станцию. А нас не трогают! Капитан дал команду уходить во льды. Доложились Папанину. А он: «Все равно продолжайте патрулировать».

А буквально через 2 дня смотрим: по горизонту прется здоровый какой-то пароходище, дымит страшно! А это прорвался немецкий рейдер «Адмирал Шеер». И побежали мы в Карское море.

И так и бегали от «Шеера»: они туда, мы сюда, они налево, мы направо. Как зайчик с волком. А что делать? Приказ на патрулирование никто не отменял… Тогда «Шеер» потопил ледокол «Сибиряков», а нам повезло - ушли. Получили команду идти к острову Уединения, снять полярников. Подходим к острову, их радист вопит открытым текстом - а разрешались только шифрованные сообщения: «К нам подошел неизвестный корабль. Спасите!». Это он нас с перепугу в туманчике за немцев принял. Пытались мы в мегафон ему кричать «Заткнись!». Куда там! Пришлось опять в лед уходить. Всплыла подлодка - спалила эту станцию к чертовой матери.

После войны встречались с ребятами, гадали, почему ж немцы нас не топили? Одно из двух: или перехватывали наши шифрованные сообщения о ледовой обстановке и передавали своим, или просто ходили за нами - где мы пройти сможем, так и они точно проскочат. А на следующий год точно такое судно ледовой разведки, как наше, немцы утопили. Судьба?

Вот такая веселая у нас была навигация 1942 года…

О пользе нерпичьих котлет

На зиму мы вернулись в институт в Красноярск. А в марте 43-го меня вызвал Буйницкий: «Нужен опытный навигатор-гидрограф на суда «ледового патруля» в Берингово и Чукотское моря. Говорю, что я уже к своему экипажу привык… Но - приказ… Так в мае 43-го я оказался в бухте Провидения. Это сейчас мы знаем, что 14 процентов ленд-лизовских грузов шли на Мурманск и Архангельск, а 47 - Тихим океаном (остальное - югом, через Иран). И тот маршрут надо было обеспечивать и ледовой обстановкой, и гидрометсведениями.

Часто пишут, что на Востоке все было спокойно. Ни черта подобного! Японцы утопили 12 только наших - не считая американских - судов. Был случай, о котором упоминать не любят: июнь 45-го, из Владивостока на Америку шел «Трансбалт», самый большой наш транспорт на то время, тысяч на 12 тонн. И его потопили… американцы. Говорят, по ошибке…

А в Ленинград с Чукотки я вернулся в январе 46-го. Вызвали меня удивительной телеграммой - поступать в аспирантуру восстановленного Гидрографического института. Приехал. Оформил документы. И - хлоп! - перитонит. Пять месяцев провалялся в госпитале. Врач тогда сказал, что я выжил только потому, что из Арктики приехал «жирненький», из блокадников после перитонита выживали меньше половины. Потом защитил кандидатскую, получил диплом доцента и в конце 48-го уже был начальником гидрометфакультета в своем уже училище - Высшем арктическом имени адмирала Макарова. Потом, в 54-м, нас соединили с мореходкой, теперь - Государственная морская академия - все та же Макаровка.

Почему я был «жирненьким»? Так питались-то мы на Чукотке хорошо: били оленей, покупали у чукчей… Да чего я только не ел! И нерпичьи котлеты, и белого медведя. Да кто вам сказал, что его есть нельзя?! Ерунда! Вот печень - да, есть нельзя. Много людей от этого гибло. Медведя надо убить, сразу же освежевать, срезать внутренний жир и повесить мясо продуваться на воздухе. Вяленая медвежатина - прекрасно! И котлеты, и суп, и отбивные, и все, что угодно. Ну, еще моржовая печенка хороша, мясо все-таки жесткое - его только местные едят. А из печени дивные пироги пекли.

Была ли на войне любовь? Какая любовь?! Мы так работали! Выходили на зимние промеры, называли их «ледовое побоище» - каторжная работа. Выезжали на лед, жили в 6-местной брезентовой палатке с печуркой. Если на улице минус 40, то «дома» минус 20. Заходили: «О, тепло!». И каждый день - пешком или на лыжах - топаешь километров по 20 и тащишь на себе бур, инструмент для определения места. Какая тут любовь?! Пришел, поел, что повар приготовил, суп-кашу, валишься и думаешь: «Завтра никуда!». А в 7 часов подъем и все по новой. И так с декабря по май. Тут не до любовей…

Любовь была потом, в 46-м, когда я поехал после госпиталя в дом отдыха под Бологое. И там познакомился с девочкой. Три месяца не прошло - поженились. Вот, бриллиантовую свадьбу справили. 64-й год живем. Она у меня довольно твердая, говорит: «И как это мы терпим друг друга столько времени?». А что тут ответить? Любовь…

Записал Петр БОЛЫЧЕВ