Наша газета уже представляла северянам поэта, первого заместителя главного редактора журнала «Наш современник» (18+) Карину Сейдаметову, которая этим летом провела несколько творческих встреч в Кольском крае. Логичным продолжением будет познакомить с ее поэтическим творчеством - стихами из новой книги «Обманчивое эхо» (16+).
* * *
Помню,
как пахла кинопленка диафильма,
а на экране «Аленький цветочек»,
и папа жив и молод, и прощать легко…
Громко
болонка белая залает где-то
во сне все это, не иначе, помню,
как в заводском поселке
бабушка пекла пирог.
Только
цветочек аленький завял, столетний,
болонка померла -
лет тридцать с лишним
тому назад, а вот поселок жив, конечно,
стоит, пыхтит, на зависть тем, кто мертв.
* * *
На языке лесных цветов и трав,
всех любит бог: и бабочек, и змей.
Замри на миг, пойми, кто был не прав,
и кто был злей?
Сквозь запахи невинных медуниц
моя душа к твоей душе прильнет,
став ласточкой, в траву упавшей ниц
на гнев и гнет.
Земли лесной - мы быль ее и боль,
цветы и травы, выжженные в зной.
Земля звенит высокой нотой «соль»,
жжет эхо за спиной.
В разгаре увядающего дня,
я вдруг с недоумением пойму,
что дела до тебя и до меня
нет никому.
Под ласточкино синее крыло
вползла змея неверного пути.
И никому из нас не повезло.
А бабочка летит.
* * *
Из редакции выйдешь на улицу -
сотни машин
И мелькание фар
по дорогам разбито невзрачным,
А в тиши кабинетной
Василий Макарыч Шукшин
С фотографии смотрит,
прищурившись неоднозначно.
Нам, Василий Макарыч,
поэтам, не все ли равно,
Что приять за роман
откровенный с финалом счастливым?
А иначе-то разве бывает
в хорошем кино,
Где вздыхают и смотрят
искательно и сиротливо?..
Нам, Василий Макарыч,
избыть бы тщету-кутерьму,
Саркастически лыбиться
всем ко всему безучастным.
Только русский привык
жить по сердцу, а не по уму,
Зарекаться и снова рыдать
под калиною красной.
Сердце-сердце смятенное...
Как быть спокойным ему,
Принимая и радость,
и боль, и судьбу добровольно,
И закат, и восход,
и навет, и суму, и тюрьму,
Хоть и крикнуть охота порой:
«Презираю. Довольно!»
Недовольная выйдешь
навстречу ревенью машин,
Мельтешению фар
и неоновым вывескам злачным.
И спиной ощутишь,
как Василий Макарыч Шукшин
Одиноко с портрета глядит,
ухмыляясь наждачно.
* * *
В непроглядный рассвет октября,
На асфальт антрацитовый глядя,
За последнее благодаря,
В мир смотрю, что теплом обокраден.
В сквер, что лысого черта страшней,
Пробирается холод змеиный.
И античного мифа древней
Распадается мир на руины.
А потом расщепляется на
Сто извивов асфальтовых трещин…
Перелив золотого руна
Так ошибочно был нам обещан.
На коварный вопрос октября
Слишком красноречиво молчу я,
Пусть другие теперь говорят,
Но страны под собою не чуют.
И с октябрьской скупостью злой
Пусть руно догорает в кострище…
Все мы станем однажды золой
На большом мировом огневище
Из обманутых волей чужой,
Из оболганных, мытарей сирых,
Лишь бы за порубежной межой
Нам не отмежеваться от мира.
В сотый раз умолчу обо всем,
Что могло бы свершиться однажды.
Что теперь к небесам вознесем
С аргонавтовой жаждой?
* * *
Не кляни февраль, что сир и пег,
не кляни законы мирозданья.
Человеку нужен человек
в наказанье или в оправданье.
В одичалом городе пустом
ты бредешь на свет иллюминаций,
думая о важном и простом:
как за славой сумрачной угнаться?
Безразличен к мерам и мирам
и не находя родного места,
ты бредешь на лампочный вольфрам
в темноту усталого подъезда,
перепутав час, и день, и век
в этом суматошном мелкотемье.
Человека лечит человек,
а отнюдь не время и терпенье.
Жаль, что с человеками беда,
горемычная, со всеми нами.
Идеал - один и навсегда -
все-то ищешь днями с фонарями.
Он исчез, безмолвный имярек,
тот, с кем ты мечтал быть
счастлив вместе,
скучный идеальный человек,
вывернувший лампочку в подъезде.
* * *
Дни походят один на другой:
Монотонней, рассудочней, строже.
Мы не стали друг другу дороже
Этой жгучей злорадной зимой.
Небывалое солнце взошло.
С неба валятся снежные хлопья,
Низко падать - привычка холопья,
Снег таит, а не тает. Тепло.
Нам ниспущена свыше зима,
Чтобы выбелить грешные мысли.
Гнется радужное коромысло
И сугробов полны закрома.
Прогоняя февральские сны,
Скинет снег и расправит иголки,
Снова став и надменной, и колкой,
Корабельная мачта сосны.
Вот и я в бесприютность смотря,
Взглядом лед на стекле выжигаю.
Как союзница близкого мая
Мне навстречу светает заря.
У природы свое ремесло -
Завершать, начиная сначала.
Я сегодня любовь проморгала
Так легко, что до слез тяжело.
* * *
Какой снегопад!.. Как с холста
крахмальной небесной простынки,
на жизнь от креста до креста -
на землю слетают снежинки.
Небес не касайся рукой,
чтоб глупое сердце не выжечь.
Не тронь мимолетный покой,
который тем чище, чем выше.
И нам, дуракам, поделом:
безверием в чудо стесненным,
пусть вьюга идет напролом
и сеет снежинки гуленые.
В их форме шестилучевой
нездешние замыслы скрыты
и слезы твои, как впервой,
из этих снежинок отлиты.
Забыв и покой, и престиж,
в слепящую смотришься зиму.
Прости эту снежность! Простишь?
Прощение невыразимо.
Трехсловье
Ни полслова тебе! -
за меня говорят молча камни,
теплоту наших рук
они хорошо сохранили
и теперь отдают
постепенно озябшему или
отдаленному миру.
Их память и щедрость близка мне.
Ни полслова тебе.
За меня все расскажут озера -
эти впадины глаз
отражают усталые утра,
половинки ракушек
выбрасывая с перламутром,
а над ними несется
отчаянье чаячьим ором.
И раскрыла безлесая тундра
объятья трехсловью,
но на крыльях полярной совы
оно испарилось.
Север бел. Север пел,
снег и ягель швыряя как милость!
Или просто привиделось мне
в беспросветном зимовье:
север белым медведем предстал,
обернулся в метели,
но искристая рыба безблесного
редкого слова
в серебристой воде ускользнет
от подледного лова
и непойманной канет,
уйдет в глубину, где форели
затаились,
а я?
- Ничего не скажу тебе больше,
никогда не скажу,
даже если свечением
Кольским
все пророчества
дышат,
реченья
мерцают
и знания
тают
вовек…
* * *
Чураюсь собственного смеха,
Смятенна - ни добра, ни зла.
Мое обманчивое эхо -
Роса и мгла.
По маргариткам, горицветам,
По заговорам бытия
Приду в люпиновое лето,
Где ты и я.
И яблочные плодопады
Биенью сердца в унисон,
И, робкие, украдкой, взгляды -
Дурманный сон.
И жизнь сквозь этот морок снится,
Искрится в обморочной мгле.
И лунная роса на лицах
И на земле.
Ко мне идешь ты - неужели -
Сквозь череду своих побед,
Где от постели до постели
Лишь лунный свет.
И в укоризненной улыбке
Кривится блеклый серп луны.
Все упованья и ошибки
Обнажены.
Смятенье разбавляя смехом,
Спасаться от добра и зла.
Нам расставанье не помеха -
Роса и мгла.
* * *
В пространстве, что разбито, как стекло,
Где крошатся осколками уступки,
Люблю тебя надсадно и светло,
Люблю тебя безвыходно и хрупко.
Кольцо на скупку отдала в ломбард,
Но это вряд ли что-нибудь изменит.
Ему и скупщик, кажется, не рад,
Определяя трехгрошовый ценник.
У скупщика спрошу, почем талант -
Непрошенное в мире достоянье.
И ясень, надорвавшийся атлант
Мне лист протянет, словно подаянье.
Забыться, никогда не помнить зло,
Не ранить мир улыбчивостью колкой.
Грусть привечать азартно и светло,
Идти по окровавленным осколкам,
Предвидя все земное наперед,
Не спрашивать за что, за что мне это?
Любить светло за то, что все пройдет,
А то, что не пройдет - то станет светом.
