Голоса пространства

«Мурманский вестник» продолжает публиковать рецензии, которые пришли в этом году на проводящийся в столице Заполярья литературный форум-фестиваль «Капитан Грэй» (12+). Преимущественно это книги участников короткого списка Всероссийской литературной арктической премии имени Виталия Маслова. Очередная из них - на поэтический сборник Дмитрия Коржова «Из семи книг» (18+). Интересна она уже тем, что ее автор, Ирина Четвергова, - поэт и литературный критик из Омска.

Стихотворный сборник Дмитрия Коржова «Из семи книг» охватывает тридцатилетний период творчества мурманского писателя, это - избранное. Нередко авторы, формируя сборник избранной лирики, не включают в него ранние стихи. Семикнижие Коржова - не тот случай: открывается оно стихами из самой первой его книги - «Ровеснику отцу», и не зря. Едва начав читать тексты и сопоставлять даты, понимаешь: в 19 лет это был уже готовый поэт, нашедший слова для описания неожиданных в таком возрасте персонажей - рыжего клоуна, который ищет сердечные таблетки, красноармейца - выжившего выкидыша гиблых полесских болот…

И уже в первых текстах можно видеть мотивы, интонации, приемы, которые, преломляясь, будут появляться в других книгах, что говорит о цельности мировоззрения и поэтического языка. Фольклор в стихотворениях «Ах, красавица смуглянка…» («полоняночка моя», «околдуешь, одурманишь»), «Маме» («и не пить сырой водицы», «что должно случиться, то давно уж у ворот») позднее не раз встречается у поэта (например, день приневолит-закружит в стихотворении «Подошла неслышно, тихо-тихо»). Но есть ли в той первой книге что-то, что можно было бы, пусть условно, выделить как главную линию или характерную черту творчества? Рискну предположить - есть. Предлагаю вглядеться в стихотворение «Путь в весну», приведу его целиком:

Мы вернемся в весну -

нам последние версты

 остались,

Через вязкий туман,

через мглистую пелену,

Все богатства, что нам,

как богам, на земле

причитались,

Мы вернем,

             возвращаясь в весну.

...А по снегу шаги

так мистически хрупки,

Так безбожно скрипучи

 и шатки, иду,

Увязая в зиме, и какие тут,

к дьяволу, шутки,

Если гаснут в душе огоньки

 на бегу.

Молоком из холодных

 проталин

Заливает ступни и, в бреду,

Тихо сердце

в холодный хрусталик

Застывает, предвидя беду.

И по льду, как над морем

 по рее,

Я коней проведу в поводу:

«Ну, родные, скорее, скорее,

Из-за вас пропаду, пропаду!»

Тонкий лед обыграет, обманет -

Он готов подарить меня дну,

Принимает в объятья и тянет

В распростертую голубизну.

Там забвения странствуют

 тени,

Указуя дорогу в страну,

Где дарована встреча

 мне с теми

(Если я в эту бездну шагну),

Кто постичь не успел,

От разлук да печалей

 скрываясь,

То, чем жил, что хотел,

И застыл в глубине -

не терзаясь, не каясь,

 не ранясь.

В темноте - не скитаясь,

 не старясь.

Это стихотворение - одно из немногих в первой книге, которые на уровне техники выдают возраст автора. Здесь еще есть культурная неопределенность - еле заметный «шаг» из поли- в монотеизм (от «все богатства, что нам, как богам, на земле причитались» до неочевидно христианского «шаги так мистически хрупки, так безбожно скрипучи и шатки»), возможное подражание - отголоски Высоцкого («коней проведу в поводу»), а также свойственное многим молодым поэтам «умножение сущностей»: здесь и тени, которые куда-то указывают, и те, кто… Обычно при таком размножении персонажей молодые авторы в какой-то момент перестают с ними справляться, но Коржов справляется со всем, что в текст впустил - стихотворение законченное. И я бы сказала, то, что есть в этом стихотворении, онтологически определяет самое важное, написанное поэтом в дальнейшем. Я говорю об умении слышать и слушать голоса пространства, отзываться на них и, как следствие, - творить пространство вместе с ними.

Сам мотив голосов пространства появляется в стихах поэта не раз. Это, например, мистические голоса Вселенной в «Ночном снегопаде»:

…И кружатся слова

 неторопливо

Над черной гладью

Кольского залива.

Далекие я слышу голоса -

Чужая речь

в холодных небесах

Звучит, как музыка, не тает -

Негромкая, понятная.

 Простая.

И этот снегопад ночной

Как во Вселенную

открытое окно…

Или в стихотворении «Все стихло в мире заоконном…» во время молитвы голоса предшественников - защитников души молящегося:

Из сердца - к небу -

выше, выше.

В ответ на боль и жар в груди

Я голоса сквозь тьму услышу

И вдруг пойму, что не один.

…Сойдут с небес в мир

 кухни узкой,

На свет лампадного огня,

На тихий свет

молитвы русской

Те, без кого бы не было меня.

По-особому в числе прочих звучит в стихах Коржова голос Учителя - Виталия Маслова, который если угаснет, то вся жизнь станет холодным, белым, пустым полем: «Он звал меня бережно - «Митя», Как матушка в детстве звала.»

В стихах Коржова довольно много прямой речи (часто - речи женщин), либо стихи написаны от чьего-то лица (как в «Тресколовах Беломорья»), словом, кавычки открываются, чтобы чей-то голос прозвучал. Но, если бы на этом дело заканчивалось, может, ничего бы и не двигалось в мире, не менялось в душе читателя и самого автора. Однако поэзия для того и нужна, чтобы спровоцировать в читателе и в авторе некую метаморфозу и (или) засвидетельствовать ее. Так происходит в стихотворении «Море - небо. Небо - море» из триптиха «Соловки», где пространство говорит не говоря, сообщает что-то через пейзаж. Текст прекрасно передает ощущение восторга от размытости границы, когда верх и низ условны: они то ли отражаются друг в друге, то ли существуют как единое, неиерархичное целое, давая шанс человеку самому определить себя в географическом (и в нравственном, учитывая контекст) смысле - выше он или ниже:

Ветер солон, свеж и крепок,

Облака - в воде.

Ниже - море. Выше - небо.

Ну а мы, мы - где?

А когда пространство говорит дымом, это может быть знаком не горечи, но тепла - человеческого, которое в моменте и есть высшее благо:

У Белого моря,

у снежного моря

Над крышами дым горек.

Но близок уют и тепло

 человечье,

И жарко натоплены

дымные печи.

А мне и не надо

другого тепла…

Сквозь гневную наледь

немого стекла.

Было бы удивительно, если бы подобная чуткость к пространству, помноженная на историческое образование и путешествия, не дала бы «Крымский марш» и «Сербскую тетрадь». И вот они - те же голоса пространства в диптихе «Сараево», и читатель сочувствует им - жившим здесь когда-то, потому что скорбь, да такая, что сам воздух ее передает, - чувство универсальное.

Но тени тех,

что жили здесь когда-то,

Все здесь живут,

и память их сильна.

Они идут по улочкам горбатым,

Твердят в ночи

умерших имена.

Велик и страшен

скорбный их отряд,

По улицам, в кружении

 бульварном

Они идут, о прошлом говоря…

Их голоса не скроешь

 за туманом.

Дмитрий Коржов не мог не написать стихов о любимом городе. И, конечно, есть цикл, в котором поднимается исторический, философский пласт, но мне хотелось бы сказать об отдельно стоящем стихотворении - «Мурманск» («Я люблю этот город соленый…»), есть в нем тонкий, мистический даже, момент. После строки «Жизнь моя с этим городом слита» поэт как будто пугается, что «слияние» означает некую впаянность, монолитность, а потому - смертность и забвение, и жизнь, словно птица, должна уйти в облака. Да и где уйти?

На углу Ленинградской

 и Шмидта,

Словно птица, уйдет в облака.

В переулке убогом

и скользком,

Вечно пахнущем

рыбной мукой,

Где-нибудь на проспекте

 Кольском,

Город мой, я расстанусь

 с тобой.

На Аскольдовцев

или на Крупской,

На Пяти неоглядных Углах, -

Там, где девочки семечки

 лузгают,

Там, где ночь, словно день,

 светла.

Мест и примет так много, что все это очень походит на попытку отвести, обмануть смерть, чтобы нашла не сразу или не нашла вовсе. Улицы города фактом своего существования, именами своими словно защищают душу поэта.

Было бы несправедливо совсем ничего не сказать о любовной лирике Коржова. Она порой настолько выбивается из гармонического ряда, что кажется, ее породило какое-то другое мировоззрение, не то, которому принадлежит масштаб стихов Славянского хода.

Возьму для сравнения те же два текста, которые приводит Илья Виноградов в предисловии к сборнику «Девье сердце» - «У церкви, перед Всенощной, у входа…» и «Твои карандаши», говоря, что второе очень поэтично и глубоко по образности. С него и начну.

Стихотворение ценно своей откровенностью. Оно скандально. А скандал всегда - разрушение, в том числе нарушение целостности образа. Вот первые строки:

Твои карандаши...

Как вестники былого.

Грустят в моей тиши

И ждут чего-то - слова?

Вроде бы карандаши - это про художницу, и ассоциативно они тянут за собой говорение о тонком чувствовании мира, о творчестве, об индивидуальности. Но перерастает стихотворение в историю о совсем иных вещах, где карандаши - случайны, являются просто триггером. Таким образом, героиня наказана - она как будто лишена права на творчество, подробности ее встреч с героем раскрыты - за то, что «нам судьба - разлука» и что «тобой подушки пахли».

В то же время в стихотворении «У церкви, перед Всенощной, у входа…» мамин платок на девушке символизирует семью, веру, традицию, личную историю, и этот символизм развернут в происходящее (люди пришли на пасхальную службу). Образ, может, и не слишком силен, но поддержан контекстом и вырастает в гармоническое целое с миром.

Можно привести еще одно стихотворение, где микромир раскрывается в макро - «То вверх, то вниз…». Здесь частное плавно вливается в общее: от «Я говорил: пошли со мной, пошли…» до «в ладонях нас качал любимый город». Череда образов - город как гранитный корабль, дождь, сшивающий город с небом, двояко звучащее «шансов не было у ночи» - это свидетельства не просто вслушивания в пространство, некоего вопрошания, но - точной трактовки его языка и полноправного разговора с ним.

Ирина Четвергова, член Союза российских писателей. Омск.