В конце прошлого года на деньги гранта губернатора Мурманской области увидела свет книга известного писателя-мурманчанина Бориса Блинова «Волна многошумного моря» (16+). В сборник вошли морские повести и рассказы именитого прозаика. Сегодня мы публикуем отрывок одного из этих произведений.
«Пикша» уходила. Ее швартов, наброшенный на кнехт, перехлестнут был концом с «Елабуги», а на «Елабуге» все людей не могли найти, чтобы кончик этот потравить. Штурман метался по крылу мостика, заглядывал то на нос, то на корму, но внизу, на палубе, никто не появлялся. Буксир уже расчистил дорогу, развел по сторонам второй и третий корпус; голос, усиленный мегафоном, словно с небес отдавал команды, а «Пикша», цепляясь последней связью, все еще жалась к причалу.
Веня перемахнул с пирса на «Елабугу» и, как был без рукавиц, схватил железный швартов, накинул на барабан шпиля пару шлагов и потравил.
Штурман с мостика его признал, крикнул что-то приветливое, но Веня не ответил, только головой кивнул и обратно, на причал, скинул петлю с кнехта. Она поползла, как живая, плюхнулась в воду и оттуда этакой змейкой быстро проплыла вдоль борта, и - на палубу «Пикши».
- Все, Веня, порядок! - кричали с борта ребята. - Скоро придем, жди!
- Давай, давай, топайте, - тихо сказал Веня. - Шесть футов вам.
Будто не им сказал - за них просил кого-то, от кого зависят их судьбы и вылов рыбы, и хорошая погода.
А они шустро по палубе двигались, концы прибирали, крутили шпиль, но все же успевали еще головы повернуть и ручкой Вене сделать, и крикнуть те последние слова, которые сами по себе ничего не значат, да и не ему, наверное, предназначены, а тем, кто остался за проходной, но то, что они находили время и потребность эти слова произнести, было Вене хорошо понятно.
Родная, теплая еще жизнь берега, привычной человеческой сути наполняла все закоулки их души и тела, они еще и энергией-то питались, запасенной дома, но иная, властная сила отрывала их от земной плоти, неодолимо требовала связать себя с водой и металлом.
«Пикша» стронулась, отошла от стенки, словно пласт земли, отваленный неведомым плугом. Черная вода плавно и мощно потянулась за кормой, казалось, струя повела судно вперед, тихо отдаляя от причала. И вряд ли кто из тех, кто уходил сейчас, мог вспомнить, понять, зачем уходят они от земного уюта, куда их тянут, почему они должны напрягать свои силы, рвать по живому связи. Беспомощность, невозможность совладать с этим всеобщим «надо» превращали их в странных маленьких человечков, занятых непонятным делом.
И сами они, по мере того как открывался и рос у них перед глазами огромный город, ощущали эту малость, одинокость и неспособность что-то изменить.
То, что хранили и несли они в себе, невысказанно прорывалось наружу излишней резкостью движений, угрюмой сосредоточенностью лиц да отрывистыми, злыми выкриками с добавлением ненужных слов, которые доносились до причала.
«Это верно, люди мы земные, на земле должны жить», - посочувствовал им Веня, выискивая на палубе крестного - попрощаться хотелось.
С кормы тральщик гляделся забавно - будто амбар с трубой поехал, как в сказке по щучьему велению. Из трубы пыхнул черный дым и пошел слабый, сизоватый, только у самой трубы и видный, а черное облако висело над заливом, уже потеряв с судном связь, и странно было видеть, откуда эта инородная взвесь на ясном утреннем небе.
Уже на чистой воде развернулась «Пикша» в сторону моря, и буксирчик отцепился. Приземистый, широкий, черный, как таракан, потопал куда-то по своим делам. А они, не останавливаясь, начали свой - длинный ли, короткий? - путь до Фарер.
По нынешним временам, когда и в Тихом океане промысел - это вообще не переход, так, прогулочка. Ну, а для Вени - иное измерение. Он даже из залива никогда не выходил. Только один раз, лет десять назад, добрался с оказией до знаменитой Тюва-губы и увидел оттуда открытое море. И задохнулся, слова сказать не мог - так его поразила беспредельная, неземная синева... Посмотрел, запомнил, запечатлел и так испереживался за дорогу, что дал себе слово больше таких вояжей не совершать.
Его пароходы у стенки стоят. Куда бы они ни уходили - к Африке, к Антарктиде, - его рейсы начинаются здесь, когда завершаются у тех, кто на них плавает. Работа та же, только вода с одного борта, а не с двух. Так он их и воспринимает: один борт слитый с землей, а за другим - даль неохватная.
Из этой вот, из земной жизни подошел к нему сзади Ерохин, причальный матрос, осанистый, крепкий мужик лет сорока.
- Отправил уже? Ну и ладушки, - сказал он, увидев брешь в береговой линии. - Я тебе малька подхарчиться принес. Сходи, в каптерке. Анна отвалила. Персонально за мою хорошую работу.
- За твою хорошую - мне? - уточнил Веня.
- Ага, - подтвердил Ерохин, дохнув на него пивком и сытной едой. - Утром зашевелилась, придавила меня - не вздохнуть. Я уже тобой стал защищаться, говорю как последний довод: мол, неудобно, Веня забесплатно меня подменяет. Так она мне рот закрыла - и в дорогу. А по утрянке-то оно знаешь как идет, не остановишься. Вот, значит, а тебе зарплата.
- Ты вроде не за этим подменить просил? - улыбаясь, осведомился Веня. - Как твой-то? Забрали?
- Ни хрена. Опять мордой об лавку, - возмутился Ерохин. - Завтрева пойду к военкому. У меня терпение лопнуло и деньги на исходе. Шутишь, третью неделю провожаем. У него уже волосы отросли.
- Ничего, выдюжишь. У тебя холка крепкая, - утешил Веня.
- Да это ничего, не жалуюсь, - самодовольно усмехнулся Ерохин. - Пивко сосать надо, пивко. Знаешь анекдот?
- Знаю, знаю, - отозвался Веня, соображая, что ему дальше делать. Хоть он не стеснен был административными нормами, но жизнь свою старался подстроить под общий людской порядок. На «Пикше» он работал две недели без перерыва, по всему выходило, что у него сегодня выходной.
- Молодец. А баба моя не слышала. Я ей сказал, так она сует мне бидончик - ага, говорит, сбегай, поправиться надо. Пришлось бежать.
- Ну и ладно. Не помешало ведь?
- В самый раз. Она отгул на сегодня взяла. Прямо выходной среди недели. Пивка попили и опять в дорогу. Одну ездочку сделали. Она говорит, Вене твоему цены нет. Ему не то что пирогов, ему памятник при жизни поставить надо.
Веня задумался, прикидывал, как ему своим выходным распорядиться.
- Ты как сюда шел? - спросил он.
- Как обычно, молча. Но, веришь - нет, настроение такое - песню петь хотелось.
- Молодец, - похвалил Веня. - А через какую проходную?
- Через восьмую, конечно. Мне ближе всего. А ты что, никак в город собрался?
- Ну и кто там стоит? - поинтересовался Веня.
- А я знаю? Две бабы какие-то и старшина. Тебе зачем?
- Так, для справки, - отмахнулся Веня.
- Ты чего, Вень? Обиделся на меня? Я ведь как договорились, может, чуток припозднился... - стал оправдываться Ерохин.
- Все нормально, не бери в голову, - успокоил Веня. - Дело тут у меня.
- А, ну если дело - оно конечно, - понимающе произнес Ерохин. - Какой ты странный, однако, человек. Ты ведь знаешь, Веня, ты мне как друг. Я тебя, по-честному, уважаю. Если бы ты нормальный был, я б тебя домой, в гости - это всегда пожалуйста. Ну а так, с тобой как люди - и не посидеть. А уважать тебя - это да, все тебя уважают: и Анна, и Мишка мой, призывник, тоже. Я б, говорит, с интересом на этого чудака посмотрел. Он у меня смышленый, стервец, любознательный. Тут весной он малька задурил, по глупости киоск ломанул с пацанами, дак он и в милиции так сказал: мне, говорит, интересно узнать было, что там на ночь оставляют. По первости отпустили, на курсы при ДОСААФе устроили. Теперь в армию пойдет не как-нибудь - со специальностью.
- ДОСААФ, армия, - сказал Веня. - Видно, нельзя без этого.
В голосе его не было уверенности.
- Там из него дурь-то быстро вышибут. Вернется шелковый.
- Как же ее вышибут? - спросил Веня.
- Что? Ты про что говоришь-то? - пытал его Ерохин. Веня уже знал, кого он сегодня навестит. Конечно, давно пора, полмесяца ее не видел.
- Будь здоров, - сказал он Ерохину и пошел.
- Чудак-человек, - удивленно отозвался тот, глядя вслед.
От предчувствия скорой встречи Веня взбодрился, посвежел - бессонной ночи как не бывало. И порт словно помолодел и украсился. Солнце медленно поднималось где-то за городом, за дальними сопками. Осенний кустарник на той стороне залива весь горел от его лучей. Полоса света медленно двигалась по воде, высвечивала на рейде суда. Они становились лучистыми, ясными, в иллюминаторах вспыхивали огни, и шеренги маленьких солнц посылали свои зайчики в прохладную тень портовых строений.
Осветилась и «Пикша», послала с залива прощальный привет. Совсем маленькая она стала, словно игрушечная, даже непонятно, где там люди размещаются в тесных кубриках. И на палубе никого уже не разглядеть, хотя Веня знал, что моряков там сейчас много - зачехляют механизмы, груз крепят, стрелы торочат по-походному - палубная работа всегда на виду. А то, что не видно, Веня представить может, словно взгляд его сквозь борт проникает, в самые потаенные недра - и трап последний, черный, что на площадку к дизелю ведет, и машинный телеграф, подсвеченный изнутри, с ручкой, словно маятник от часов, и сам дизель, живой, грохочущий, напряженный. А у телеграфа спокойный дед стоит, крестный, в свежей робе, голову чуть набок склонил, слушает дизель, на приборы посматривает.
Шел Веня по причалам, как по родной, знакомой улице, привычно отмечал изменения в сложном портовом хозяйстве, окликал знакомых на палубах, здоровался. Ему приветливо отвечали, зазывали и в гости, и на работу - спрос на него большой был, но он вежливо отказывался: «Сегодня выходной».
Иногда с тральщика спрашивали: «Веня, который час?»
Он отвечал, хотя часов у него никогда не было, а парни на часы свои смотрели и восторженно горланили: «Точно, как в аптеке». А Веня дальше двигался не торопясь. Иногда замечания кое-какие делал и не стеснялся при случае короткий разнос устроить боцману ли, матросу, а то и штурману в рубку прокричать: «Максимыч! Ты что это на причале помойку развел? Погрузил продукты, так прибери за собой. Здесь жены нет, с веником ходить некому».
Народ на тральщиках служил отпетый. Они и штурмана, и капитана при случае могли подальше послать, зная свою силу и безнаказанность - ниже матросов не разжалуют, дальше моря не пошлют, а вот поди ж ты, никто Вене грубого слова в ответ не бросил, никто не обложил, а только «ладно, Веня, сделаем», «добро, Веня, зайди покурить». А тот, Максимыч, без лишних слов выделил двух матросов для приборки да еще специально для Вени по громкой связи добавил: «По распоряжению Капитана порта» - такое у него прозвище было.
Веня дождался, когда эти двое на причал поднялись. Один знакомый, Миша Манила, а другой новый, приблатненный, с нахальным цыганистым взглядом.
- Етот, что ли, капитан, - держась за животик, заржал цыган. - Эй, капитан, ты с какой параши слез?
Веня ответить не успел, потому как Миша Манила поднял его за грудки одной рукой, потряс и на место поставил, пояснив коротко:
- Для шуток Веня не объект.