Новая книга постоянного участника нашего литературного форума-фестиваля «Капитан Грэй» (12+) Ирины Четверговой «Очень солнечно от облепих» (16+), как мне представляется, получилась очень цельной, ладной, на совесть скроенной. Она строго выстроена, тщательно, грамотно, со вниманием выверена композиционно, разделена на тематические блоки, в каждый из которых вошли близкие по содержанию стихи. При этом книга насквозь пронизана Мурманском, Севером в целом, но его главным городом - в первую очередь. И лучшие произведения сборника зачастую связаны с ним.
Назову для начала разделы - это важно, их диапазон, а он значителен, уже дает нам представление о художественном и жизненном пространстве бытия автора: о поэте и поэзии, где даже стихи о пресловутой, безнадежно далекой от наших палестин Грете Тунберг в том числе и об этом, о выборе человека и творца, ежечасном выборе, который нам приходится делать; о Мурманске, точнее, о том городе, что «за руку держит, а, может быть, держит в плену»; о самых близких, дорогих сердцу людях, в целом о родовой памяти, о связи - и духовной, и душевной, и с мертвыми, и с живыми; осмысление Севера как мечты и реальности, стихи, которые я бы назвал заклинаниями о жизни и судьбе; попытка разговора о Боге, напоминающая временами отчетливое богоборчество (с первой строчки почти с высока, с размаху: «Здравствуй, Отче! Чем же тебе помочь-то?», почти по-маяковски: «Эй вы! Небо! Снимите шляпу! Я иду»), и - возврат к основным темам книги, своеобразная закольцовка, вновь здесь звучат произведения о выборе художника и человека («Девочка просит...» «Поезд Новосибирск - Омск» и другие), и о любви, и об облепихе, конечно, тут и Север к нам возвращается неизбывно - и Мурманск (как же мимо пройти, если «В Мурманске выставка Гойи!»), и Териберка.
Это очень светлая книга. Начиная с названия, которое задает тональность всему поэтическому повествованию длиной в несколько десятков страниц. Да! Даже когда Четвергова говорит о самом непростом, а порой и трагическом, она не позволяет себе уныния, чужда ему. Как бы трудно ни было, тосковать и плакать противоестественно - и для автора, и для его лирического героя (порой они не просто рядом находятся, но совпадают так, что не различишь).
Не так уж много в книге сюжетных стихотворений, но те, что есть, как правило, хороши, притягательны. Это и «Небесный кит», и «Неприметная девочка», и «Сентябрь на середине», и «Девочки-снежинки», где нам с помощью погодно-климатической детали показана судьба, судьбы, но уже не снежинок, а девочек. «В городе место: молиться и плакать» тоже, по сути, сюжетка, и главного города книги, и Кольского Заполярья - том самом, где «морская вода не спит», и людей, что живут в нем, тем самым, которым «море плещет песню свою у снов на краю». Порой мне кажется, что едва ли не весь сборник «Очень солнечно от облепих» так же вот пребывает в обозначенном пространстве, именно что «у снов на краю», на грани воображаемого и реального, яви и вымысла.
Повторюсь, стихи Ирины о Севере частенько кажутся мне заговорами-заклинаниями (за исключением, пожалуй, опять-таки почти сюжетной истории «Утро. Кирилл и Мефодий в бронзе...»). Они по большей части именно такие. Автор себя да и нас, своих читателей, заговаривает, мол, «Север - уже мой». Но так ли это? Не слишком ли самонадеян поэт? Сдается мне, это пока неосуществленное, но очень остро чаемое желание. При этом уже высказанное, явленное миру - всем нам. А это не мало. Это, как читаем дальше, продолжая путешествие по книге, «победа смысла над ничто, и слова над молчанием».
Строчка «Я буду жить на улице Морской» и вовсе звучит как сверхзадача. Дерзкая, но, в общем, вполне выполнимая.
И еще. Вот ведь удивительно. Север в книге есть, в достатке его, а холода нет. Есть тепло. И солнечный свет. От облепих (хоть и нет их в Заполярье, но у Четверговой они везде, у нее и свет от фонарей - облепиховый, за это спасибо Омску). Но не только от них. Не только.
...Ближе к финалу книги обостренно искренне звучит: «Поговорим же о стихах - о счастье нашем». Характерная оговорка. Впрочем, не оговорка скорее, а важная деталь. Внешне все так, конечно. Стихи - дар великий. Но счастье ли? Если и счастье, то, как мне видится, особое. Почти всегда на уровне беды, где, если смех, то сквозь слезы. Показательно, что автор «Очень солнечно от облепих» это понимает. Об этом, собственно, вся книга. Об этом в том числе.
И все-таки. И все-таки. Счастье бывает. Пусть на краткий почти неуловимый миг, пусть всего лишь в старом парке, что дал приют, «одолевая дождь и мрак», где на все про все оставлены всего три цвета: черный, белый, красный, но бывает. Как в том стихотворении, которое я только что цитировал, где замечательно признание в концовке:
А мы вот счастливы -
взаправду, не как будто.
Ирина ЧЕТВЕРГОВА
Я пойму это прежде,
чем в Мурманск
впервые шагну:
город за руку держит,
а может быть, держит в плену.
Предъявляя туманы,
и волны, и корабли,
предлагает быть самой
счастливой у края земли.
Предлагает быть строже,
свободнее, но щедрей.
А иначе возможно ль
вобрать в себя дух морей?
Даль туманом сокрыта,
но, Боже мой, как хороша!
Счастье с первой попытки.
Я верю. Я делаю шаг...
СЕВЕР
Море, море,
холодные волны качают
безъязыкую мысль,
просаливая насквозь.
Ветер вытянул
материковых печалей
горсть,
и еще одну горсть.
- Море, я - гость?
Море не отвечает.
Да и что за вопрос?
Странный вопрос!
С Севером сердце твое
родилось - значит, срослось!
Море твое видит
тебя насквозь.
Ласково так ни один еще город
тебя не звал,
не окутывал плечи
(шаль? рыболовная сеть?).
- Как ты иначе узнаешь,
где для тебя причал?
Милая,
приезжай на меня посмотреть!
Вместе пройдемся
вдоль линии береговой,
я покажу тебе,
где ночуют мои корабли...
Это не город зовет тебя,
но - герой,
из сердца в сердце песни
поет свои.
- Милая,
приезжай еще до зимы,
чтобы снега заметали
обратный путь...
И, вызывая всеми огнями
полярной тьмы,
город-герой
не в праве тебя обмануть.
- Слышишь? Что это такое?
Будто плеск весла.
- Холод Баренцева моря
в склянке привезла...
Зачерпнула - и забыла
жечь костры в лесу...
И теперь по всей Сибири
море я несу.
Только думаю: и прежде
волны шли сюда -
плавно, нежно, неизбежно,
просто, как судьба.
* * *
В городе место:
молиться и плакать.
Ступени уводят ввысь.
Загнанная под якорь,
морская вода, покорись!
Погибшего моряка
оплакивает жена:
одна с детьми...
Корку сухую грызть?!
Шепчет, не найдя,
в ком корысть:
«Морская вода, поклонись!
Расступись перед моей бедой!»
На горе, от снега седой,
Немало выплаканных обид...
Морская вода не спит,
заходит в Кольский залив,
солона! -
море плачет навзрыд.
Море в каждом живет.
Море в каждом болит.
В капсулу спрятать его -
что свободу свою отдать,
будто и не живой...
Дети выросли,
им снится морской прибой.
Один видит палубу,
полную рыбы,
подлодки видит другой.
Море им плещет песню свою у снов на краю...
* * *
Утро.
Кирилл и Мефодий в бронзе.
Рябины - возле.
Потом - черно-белый «Ленин»
на серых водах.
Я шла к нему
по зеленому переходу
старого ж/д вокзала:
в этот светлый изгиб
листьев осенних не запустить,
только шагов гулкость.
Я шла и не обернулась,
будто всегда хотела
попасть сюда.
Туман над заливом,
октябрьская вода...
Вечер того же дня,
и по улице - как по льдине.
Мы друг друга поддерживаем,
спешим.
Этот вечер...
Да разве он что решит?
Я по-прежнему
в городе гостья.
Что ты понял во мне
дальше имени?
Коридор.
Помню утренний переход.
Этот -
электричеством освещенный.
Переходим с тобою от...
или в - сердцевину дома.
Книги, книги повсюду...
кофе прошу сварить.
Кухня. И разговоры - долги!
Расскажи этот город,
ведь он - другой,
со своей мифологией!
Чтоб не пропасть -
отдать ему часть себя,
только он лучшее забирает -
сердце.
Прошлое -
волны залива дробят...
Ты меня слушаешь,
терпеливо, с улыбкой
(не видел год),
прикасаешься ко мне -
уже не слегка...
Я совсем не курю.
До чего же приятен запах
твоего табака.
* * *
С ленты багажной
я забрала чемодан.
Надпись: «Досмотрен».
Копченую рыбу Севера
с чем-то запретным спутали
в аэропорту.
Но если б знали они,
что самое тайное,
самое запрещенное -
это мысль,
что Север - уже мой.
Каждый раз,
стоит об этом подумать,
я представляю:
ягель растет
под моими ногами.
Медленно.
Три миллиметра в год.
Север суров,
прекрасен и терпелив.
В этот момент я говорю ему:
«Подожди».
Я, привыкшая к непостоянству
степных людей,
все не могу поверить,
что названное своим
ни на миг не перестает
им быть,
и дрожит, дрожит
снегом присыпанное озерцо,
тайное слово «мой»
превращается
в сладость морошки,
брусники терпкость...
СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ
Там, где чайка порой
боится нырнуть в волну;
там, где ветер такой,
что была бы мачта - погнул;
там, где солоно так,
что не верится: не от слез…
там я змея полярного
ночью ловлю за хвост.
То он крылья раскинет,
а то свернется в клубок.
Его гордое имя
знала я назубок.
И звала, и ловила удачу,
и верила я,
что любая блестяшка -
змея полярного чешуя.
Повзрослела - забыла,
зову теперь наугад.
И силков моих сила
не может с ним совладать.
Страж зимы безответный
весною уйдет в Гольфстрим,
и соленые беды
плавно растают с ним.
