Поэтический сборник члена Союза писателей России Екатерины Яковлевой «Неочевидное» стал действительно долгожданным как для самого автора, так и для читателей. Это итог 10-летней творческой работы поэта - именно столько времени прошло с выхода предыдущей книги. И за это время Екатерина смогла не только вырасти поэтически, но и была задействована во многих масштабных литературных проектах. Так, она несколько раз становилась участником российско-китайских литературных форумов. Была одним из авторов поэтических сборников переводов литераторов Норвегии и Латинской Америки. А переводы ее стихотворений вышли в КНР, Вьетнаме и Сирии.
Новая книга стихотворений выпущена на грант регионального министерства культуры на издательскую деятельность. И была одной из немногих, вызвавших единогласные высокие оценки и отзывы членов экспертной комиссии. И вполне заслуженно. Это очень насыщенный поэтическими открытиями текст, наполненный глубокой образностью, философией и тонким лиризмом, парадоксами и неожиданными ходами. Часть вошедших в книгу стихотворений мы сегодня публикуем.
* * *
Всерьез, на невидимых нам лоскутках,
Смыкаются крохотных пальцев замочки.
И спряталось солнце в тугих завитках
Ушных амарантовых раковин дочки.
И только попробован жизни пирог,
Присыпанный радости розовой стружкой,
На бархатном плечике тает перо.
Конечно же, ангел... какая подушка?
Ни взрослые, ни трикотажный комбез,
Еще не мешают, с проворностью ленной,
Срывать этикетку лазурных небес
С игрушечной,
даренной Богом, Вселенной.
* * *
Ветер гладит, как твоя рука -
Только нежность до изнеможения.
Облака плывут наверняка -
В сторону, обратную скольжению.
На ресницы брызжет синий цвет -
Настежь колокольчика калитка,
Самой расторопной из карет
Мчится босоногая улитка.
Чувствам все никак не обмелеть,
Под пыхтенье пихт, сопенье сосен.
В час, когда ни жить, ни умереть.
Почему так этот мир несносен?
Мой покой капризом унесен
Не слепого, но глухого случая:
То с любой песчинкой в унисон,
То с горой ни одного созвучия.
* * *
На поле с чуткими колосьями,
Под небо, что горит как вывеска,
Скрипя дремучими колесами,
Меня опять кривая вывезла.
В шеренги стали лесополосы -
У всех берез осанка дерзкая.
Так нежно ветер гладит волосы,
Что в сердце оживает детское.
И забываешь, как по-всякому
С тобою жизнь не церемонится,
Когда проходишь по овсяному...
И знаешь - каждый колос молится
Тебе. И зерна гнут соломины.
И ты, в сомненьях ставя точку,
Взахлеб нежданными, солеными,
В сухую прорастаешь почву.
* * *
Просохли гаражи, шлагбаум, эстакада.
Вода синеет в ванночках колей.
Спешит короткий день,
и полы листопада
Бесшумно бьют по икрам тополей.
И можно долго наблюдать за неким типом,
Впрягающим «жигуль» в хромой прицеп.
И у сторожки пес, с невыразимым хрипом,
Натягивает скучной жизни цепь.
Вся эта пастораль невдалеке от дома.
Того гляди, затерянный мирок
Тяжеловесный дождь,
без молний и без грома,
Вспугнет, как проза музу между строк.
Ну, кто-то ж оживил всю кособокость эту?
И спрятался, всевидящий, как крот.
Но, так и не найдя ключа к тому секрету,
Ты в плащ кладешь
исписанный блокнот.
* * *
В бокале неба разливного
Как пена тает весть благая.
Дождем проулок разлинован,
И на чем свет стоит, ругаю
Слепую ночь, фонарь потухший.
С чего бы вдруг в потемках чайных
Душа соскучилась по душам,
С небес сорвавшимся случайно?
По душам, что лелеют семя,
Как яблоки в нутре глубоком,
Которые, упав на землю,
Гниют ударившимся боком.
Пускай раздавит их садовник,
Бросаясь на других, красивых.
Их не заметят, но зато в них
Иная жизнь питает силы.
Им нимбом мошек оторочка,
И перед смертью нет испуга,
Когда родившаяся строчка,
Как белый червячок, упруга.
* * *
Мир кажется бессмысленной работой,
А не работой радостной творца:
Вот с елочных игрушек позолота
Летит, как с крыльев бабочек пыльца.
Как мне с зимою этой примириться?
Я вижу, только сон коснется век,
Как ворон над заснеженной страницей
Кружит и на лету глотает снег.
И клюв его распахнутый так жаден,
Он как воронка тянет белый свет.
Ты просишь: «Возвращайся,
бога ради…»,
А сам ведь говорил, что бога - нет.
* * *
На миг к груди твоей припав,
Я слышу, как на глубине
Стучит колесами состав,
Разлуку предвещая мне.
А в нем, простецким счастьем жив,
Давно решивший: все фигня,
Спокойно дремлет пассажир,
Почти забывший про меня.
У губ его змеится хмель,
Подрагивает борода…
А поезд падает в тоннель,
Туда, откуда никуда.
* * *
Незачем больше метаться и,
Будто убит, лежи.
Праздника имитация.
Радости муляжи.
Все по счетам оплачено:
Описи, штемпеля.
Жизнь предлагает в складчину
Кладбище дембелям.
Просто могила братская
Сестринских рук нежней,
Яблоки с древа адского
Райских посолоней.
Крови речонка куцая -
Словно бы я не я -
Слабая реконструкция
Сердцебиения.
Небо играло в зарево,
Солнце зашло за грудь.
Если захочешь заново,
Помни одно: забудь.
Лимонница
А мне об осени запомнится
И зимней ночью будет сниться,
Как в листопад вплелась лимонница,
Не понимая, что творится.
Казалось, в кружеве кружения -
Разгадка древнего секрета,
А было лишь надежд крушение:
Погожий день - осколок лета.
В полет ненужный увлекайте
Над палисадником и лавкой.
Зачем вы, мертвые, летаете,
А не приколоты булавкой?
Под ивой голой и заплаканной
Себя к прохладе пришивая,
Болталась лишнею заплатою,
Так непростительно живая.
Как против смерти преступление,
В вельветовом цилиндре тельца
Качало маятник биения
Огромное - с пылинку - сердце.
* * *
Кислит «прощай» как спелая морошка.
Покой лежит меж ребер в гамаке -
Так отдыхает лунная дорожка
На черной опечаленной реке.
Как будто ты на полотне Куинджи -
И все вокруг подбито ватой сна.
Роль созерцателя, кем, как не им же,
Тебе на эту ночь отведена?
Давно обида, словно солнце, села.
И хорошо, что ненавязчив блеск,
Что волосы перетекают в сено,
И сердца стук перетекает в плеск.
И жизнь легка, и мучиться не надо,
Ее причудами и блажью дорожа.
Как будто ты, не вырастивший сада,
Уже собрал надежный урожай.
* * *
Храбрость и мужество гения,
Сила, что в стих улеглась -
В доблести повиновения
Блеску нелюбящих глаз.
Мысль, что скребет полушария:
Логике всей вопреки -
Есть героизм послушания
Жесту тяжелой руки.
И непокорность влечению
Жизни, где радостен свет.
Есть торжество отречения
От неизбежных побед.
* * *
Себя увидев злым и жалким
В ночном подъезде, так и сяк
Упрямо щелкай зажигалкой,
В которой газ давно иссяк.
Упрись, колесико корябай,
Стирая палец до крови,
Да не реви, не будь же бабой!
А впрочем, ничего, реви.
С тупым усердием дебила
Старайся до тех пор, пока
Твое лицо не осветила
Твоя дрожащая рука.
Пусть тьма подъездная нависла,
Ты отыщи для света лаз!
Во всем ином не больше смысла,
Чем в том, что делаешь сейчас.
И пусть со скрипом и натужно,
Зажжется, это ль не успех?
Какого черта еще нужно,
И даже жаловаться грех.
* * *
Вечер тянет бабу Надю
Сесть за пяльцы в уголке,
Вышивает баба гладью
Клевер на льняном платке.
Вспоминает: в сорок пятом,
За извилистой рекой
Собирали с младшим братом
Клевер красный луговой.
Слаще он всего на свете!
Огоньком горит в руках!
И свистит-гуляет ветер
В детских впалых животах...
Развалился - эх, предатель! -
Туесок с прогнившим дном.
И догнал их председатель,
По лопаткам бил кнутом...
Тот трилистник незабвенный -
Цветом крови на платке.
Снится бабе: немец пленный
Клевер варит в котелке.
* * *
Белобрысый парень Кольча
В знак того, что мы друзья,
Смастерил мне колокольчик -
Славный, да звонить нельзя!
Звук бежит - да вдруг споткнется,
Захлебнется на бегу,
Ловит зыбкий лучик солнца
Дыркой в глиняном боку.
Несуразный, как хозяин,
Только память дорога!
Словно бы из света сваян,
А возьмешь - дрожит рука.
Вдруг увидишь берег отчий,
Травы трогают плечо.
Кто услышит звон тот, Кольча,
Тот вернуться обречен.
