- У нас на стене висела репродукция картины Константина Коровина: вазочка, апельсин, сахар колотый. Сахар - как живой, настоящий. Я взбирался на стул, совсем близко, щупал его. Вблизи он - мазня-мазней, а отойдешь чуть дальше - опять "живой". И никак я не мог понять, как же это получается!
Он говорит это с удивлением и восторгом, хоть давно уже не маленький мальчик, который никак не мог поверить, что сахар на стене - нарисованный, ненастоящий. Позади сотни персональных выставок в разных городах мира - от Мурманска и Тампере до Нью-Йорка и Галифакса, тысячи картин, из которых многие находятся в крупнейших выставочных залах планеты. За спиной долгая, непростая, но, в общем-то, счастливая жизнь в искусстве, а он все не устал удивляться. Пожалуй, именно эта способность и по сию пору оставаться ребенком, видеть мир в первозданной, нетронутой его красоте так подкупает в художнике Анатолии Сергиенко.
"РИСОВАЛ БЕЗ РОБОСТИ, ЧУТЬ НАГЛОВАТО..."
Сергиенко - заслуженный работник культуры России, почетный гражданин Североморска, а совсем недавно стал заслуженным художником страны. А начиналось все за тысячи километров от Русского Севера - в Запорожье, откуда он родом, в студии Дворца пионеров. Первая персональная выставка - в 15 лет, в фойе все того же Дворца пионеров.
Потом - учеба в Днепропетровском художественном училище, которая, по его словам, пролетела как один день. Учился легко: ни одной четверки по специальным предметам, а дипломная работа "Рыбаки Азова" позднее была признана лучшей за десять лет.
Приглашали в Киев, но он поехал в Ленинград: "Очень уверен был в себе, рисовал без робости, даже чуть нагловато..." Но в училище имени Репина поступить не удалось. Почему? Как рассказывает, в зале, где были выставлены работы абитуриентов, довелось услышать разговор преподавателей о своих картинах.
- Я услышал такую фразу: "Трудно ломать будет..." Очевидно, их интересовала сырая глина - из нее ведь легче лепить то, что хочется, что считаешь правильным. Художники-то прекрасные, а вот педагоги - никакие... Навязывали свой стиль, свое видение.
Дальше - армия: ракетные войска стратегического назначения. - За кроватью у меня стоял большой альбом, под подушкой лежал еще один - маленький. В тумбочке - тушь, перья. Все время убрать приказывали - не положено... С товарищем разрезали портрет маршала Малиновского - загрунтованный холст, все, как надо, и писали свое. Стал лауреатом Всесоюзной выставки военнослужащих и с тех пор уже не служил - полгода только рисовал. Еще - читал очень много, размышлял...
После армии соорудил мастерскую в сарае, где прежде свиньи жили, а потом хранили дрова и уголь:
- Навес сделал, побелил, окно вырубил большое и начал писать... Работал очень много.
По субботам и воскресеньям обязательно обнаженная модель, или, как говорит художник, "обнаженка".
- Считаю, что это - высшее искусство, - говорит мой собеседник. - Самое сложное. Если сможешь хорошо нарисовать обнаженное тело - все сможешь. Каждый мускул, каждый бугорочек ведь что-то значит. Нужно знать анатомию, пластические особенности тела...
ТО ЛИ РАЙ, ТО ЛИ КРАСНАЯ АРМИЯ
В Запорожье тогда сложился круг талантливой молодежи: прозаики, поэты, художники.
- Общались, вино попивали, стихи читали, разговаривали. Выставочки небольшие устраивали... - вспоминает Сергиенко. - Просто хотелось нового. Все темы были запретными, кроме заводских труб.
Как-никак "Запорожсталь" был главным предприятием города. Так что картины, "воспевающие труд советских металлургов", были и всем понятны, и высоко ценились.
- Наряжали натурщика в холщовую робу сталевара: шляпа, клюшка специальные. И фонарем красным освещали, будто он у печи стоит. Написал и - на все выставки. А там - дипломы, звания, - рассказывает о традиционной живописи тех лет Сергиенко, а потом замечает: - Но нам такая жизнь претила...
В только что построенном ДК "Юность" тогда прошел вечер молодых поэтов, а в фойе была развернута выставка молодых художников. Событие это изменило жизнь участников. Уже на следующий день выставку закрыли.
- Ничего особенного. Просто искренние, нормальные работы. Но после труб и дымов это было и свежо, и интересно... Поэты читали неопубликованное. Но диссидентством там и не пахло.
Тем не менее у всех участников начались после этого проблемы, некоторых выгнали с работы.
Для Сергиенко трудное время настало чуть позже, в 70-м, когда некоторые его работы участвовали в выставке, приуроченной к 100-летию Ленина. Среди них был гобелен "Начало". Сложный по композиции: Адам и Ева образуют одно лицо, чуть поодаль - змей, яблоко, деревья. И как уж так случилось - непонятно, но главный организатор - обкомовский чиновник - нежданно увидел в них буденновца.
То, что это не рубака из Первой конной, а первые на Земле мужчина и женщина, открылось только на выставке. Один из партийных работников, знакомившихся с экспозицией, вдруг разглядел очевидное:
- Какой буденновец? Да это же Адам и Ева...
Партиец, которому так приглянулся псевдобуденновец, тут же, побагровев, сорвал гобелен со стены. Принялись искать крамолу и в остальных работах Сергиенко, представленных на выставке.
Вот тут уж, по словам художника, жить в Запорожье стало неуютно - работы перестали принимать на выставки. "То трактор им казался маленьким, то волосы у молодого человека - слишком длинными..." - вспоминает художник.
ДРОЖАЩЕЙ РУКОЙ
Стало понятно, что надо уезжать. В 1972-м перебрался в Североморск, где на флоте служил офицером старший брат. Приехал туда, где его никто не знал, где не было ничего: ни жилья, ни связей, ни друзей. Преподавал в художественной школе, а жить пришлось в коммуналке. И рисовать - там же, мастерской-то не было. Соседи ругались из-за запаха лака и прочих неудобств. Зато коллеги-художники приняли собрата по цеху, признается Сергиенко, очень тепло: "Как будто в другую страну приехал... Почти сразу познакомился с Николаем Михайловичем Морозовым, который стал не просто старшим товарищем, но другом - дружили почти тридцать лет, до самой его кончины".
В 75-м вступил в Союз. В те времена это давало множество привилегий и льгот: право на мастерскую, заказы от художественного фонда (с художником заключали договор, выплачивали аванс, за картину он получал полторы-две тысячи рублей), поездки в Дома творчества, где на полном гособеспечении можно было жить и работать два месяца.
Дальше - почти как в сказке: Сергиенко стал делегатом очередного, четвертого съезда художников РСФСР, а там его избрали членом правления республиканского Союза художников. Пять лет ездил на сессии этого солидного собрания, в которое входили признанные классики - лучшие, с Кукрыниксами во главе.
В 1978-м стал одним из создателей изостудии Северного флота, которой руководит и поныне. С тех пор одних только персональных выставок у Сергиенко было несколько десятков - в Канаде, США, Голландии, Дании, Норвегии, Финляндии и, разумеется, России. С 1990 года он - заслуженный работник культуры РФ, с 2001-го - почетный гражданин Североморска.
Работы Сергиенко - это постоянный эксперимент, поиск: предметы - условны, сочетания цветов - непривычны, вечные темы в его исполнении приобретают неожиданное, новое звучание.
По словам Сергиенко, ему сейчас интересно разрабатывать библейские сюжеты.
- Библия большая была в детстве, - вспоминает Анатолий Александрович. - Бабушка верила. И меня всегда тянуло это рисовать. В этой книге ведь все есть: добро и зло, свет и тьма, человек - со всем множеством его проблем. И писать это интересно.
Всегда хочется думать, что твоя лучшая работа еще не написана, хотя, может быть, ты ее уже давным-давно написал, еще в юности, - улыбаясь, говорит художник. - Но надежда на то, что завтра - будет лучше, остается всегда.
Он признается, что самое трудное для него сейчас - борьба с собственным профессионализмом, когда творчество становится ремеслом, движения - выверенными, точными, но картины, созданные так-то вот, "с холодным носом", не привлекают, нет, напротив, отталкивают:
- Нужно писать волнуясь, дрожащей рукой, словно и не знаешь, как это делать. Как будто в первый раз...