Устраиваясь в купе СВ, капитан первого ранга Егоров мечтал только об отдыхе. Хотелось просто помолчать, забыть о работе и проблемах. Положил вещи, вышел покурить. Когда вернулся, увидел, что в его купе прощается с родными низенькая аккуратная старушка. Из коридора он наблюдал, как давали бабушке последние наставления: не выходить на остановках, что когда надеть, что когда поесть.
"Прямо как с ребенком, - улыбнулся Егоров. - Н-да... Соседка-то у меня - ну просто божий одуванчик".
Наконец провожающие вышли из купе, и он шагнул к своей попутчице:
- Здравия желаю. Разрешите представиться: Владимир Николаевич.
Старуха по-доброму глянула снизу вверх на его статную фигуру:
- И тебе здравия, мил человек. По имени-отчеству звать не буду, с памятью не ахти - все одно попутаю. Коль не против, будешь для меня просто сынок. А я баба Паня, ладненько?
"Сынок так сынок", - согласился Егоров и стал укладываться отдыхать.
Когда проснулся, увидел: бабуля сидела, сложив на груди натруженные руки, смотрела в окно и улыбалась каким-то своим мыслям.
За чаем завязался разговор. Соседка рассказала, что ей почти уже девяносто годков, однако пока силы есть, катается каждую весну и осень: из города в деревню и - обратно. И вздохнула: "Эх, пожить бы еще!"
"Ну что вы, конечно, поживете", - утешил ее каперанг и неожиданно для себя добавил: "Какая у вас жизнь длинная. Наверное, много интересного было?"
- И-и-и, сынок! О том, что было, лучше не вспоминать, - махнула рукой баба Паня. - Детство батрацкое, замужество кабацкое. Потом - война. Ну об этом говорить - не переговорить, только слезы, работа да забота. Теперь живи и радуйся, а годики говорят: пора, бабка, и честь знать. Летят, окаянные... - вздохнула, смахнула мимолетные слезы, но тут же заулыбалась беззубым ртом:
- Я тебе лучше о веселом расскажу. Посмеяться над собой никогда не грех. Вот перед отъездом пошла я в наш магазин для ветеранов. С глазами у меня беда, а очки не ношу, не люблю. Читать - одену, а хожу помаленьку без них. Ну вот, постояла, поболтала с такими же старухами, как сама, да и потопала обратно. Рядом в том же доме, почти дверь в дверь, еще продуктовый магазинчик. Гляжу, открыт. А долго на ремонте был. Думаю, зайду. В дверь вхожу, навстречу паренек подлетает: "Что хотите, бабушка?" Сама, говорю, знаю, что мне надо. И двинулась вдоль рядов. Ходила, ходила - ничего понять не могу. Какие-то ремни, игрушки, пакетики цветные. Подошла сама к ребятам: "Где тут у вас творог?" А они как начали хохотать: "Бабуля, это секс-шоп!" Вот ведь на старости лет куда занесло! В общем, молодежь посмеялась, потом подарили мне шоколадку. Сказали, как самой необыкновенной посетительнице. Уж родня надо мной подтрунивала! Как пойду гулять вокруг дома, напутствуют: "Не забудь в секс-шоп заглянуть!"
Егоров слушал и хохотал от души вместе со старухой. А та разошлась, разговорилась, словно не чаю, а рюмочку выпила:
- А прошлым летом прихватило у меня спину. Шагу ступить невозможно. Знахарка флакончик бодяги дала. Сказала, что по капельке надо натирать поясницу. Тут суббота. Топим баню. Пошла с внучкой. Как доплелась - одному богу известно. Та меня вымыла, попарила, а потом попросила я ее натереть мои мощи, да не объяснила, сколько взять лекарства-то. Внучка на ладонь свою налила да на поясницу мне и бахнула! Ее рука еще на моем теле, а я чую, что кожа моя огнем горит. Как вскричала да как кинулась вон из бани! Ох, милок! Уж и побегала я по ботве картофельной! Так жгло, так жгло! Я по грядкам бегу, а внучка с ковшом холодной воды за мной и тоже в чем мать родила. Хорошо, что баня стоит позади домов и огородов, а то людей бы посмешили! Как бы там ни было, а ходить я после этого стала нормально.
Ночью Егоров долго не мог заснуть. Размышлял о поколении стариков, прошедшем через войну, голод, холод, поднявшем из руин страну. Вспомнил свою мать, которая жила в деревне, категорически отказываясь переезжать в город. Последнее время видались они редко. Писем писать он не любил, а регулярно высылал денежные переводы, считая это более правильным и нужным. В ответ же приходили длинные послания с подробными деревенскими новостями. Честно говоря, читать их было утомительно. Егоров многих просто забыл, и его совершенно не интересовали ни чьи-то свадьбы, ни чьи-то болезни. Главное, что мать жива и здорова. То же самое сообщал о себе телеграммой в ответ на очередное письмо. Такие взаимоотношения длились уже не один год и его вполне устраивали. Да и служба не давала возможности заглянуть в места юности и детства, казалось, что все это осталось в другой жизни.
Когда Егоров проснулся, поезд стоял. Баба Паня что-то тихонько под нос напевала. Слов было не понять, но что-то грустное и жалостное. Кому она пела? О чем вспоминала? А Егоров вдруг отчетливо припомнил, как вечерами так же тихонько пела его мать. Он почувствовал, как к горлу подкатил горячий ком, и отчего-то сжалось в груди сердце.
За разговорами незаметно пролетел и второй день пути. На остановках Егоров выходил гулять, а старуха смотрела на него из вагона, махала рукой, улыбалась и очень пугалась, когда тот задерживался перед отправлением состава.
Неожиданно Егоров стал замечать, что его китель, аккуратно устроенный на вешалке у входа, время от времени меняет свое положение. Точнее, один рукав. Каперанг тщательно следил за формой, и эта непонятная ситуация стала его раздражать. По карманам лазать некому. Дверь в купе постоянно закрыта. В чем же дело?
Поздно вечером, стоя с сигаретой у окна тамбура, он увидел, как выплыла из купе бабуся. Обернулась, вытянула наружу черный рукав с шевронами и, прищемив дверью, пошла в сторону туалета. Заинтригованный Егоров недоуменно наблюдал, как его попутчица вскоре не спеша вернулась обратно.
Чуть позже он спросил, зачем же она трогает китель?
Ответ просто ошеломил своей простотой: "Двери-то, сынок, все одинаковые. А я выйду, замечу, и милое дело - знаю, куда возвращаться. Точно не заплутаешь. Военная смекалка!" Ну что на это скажешь?
А на следующее утро они прощались. Уже принаряженная баба Паня, хитро улыбаясь, вдруг спросила: "Хочешь, сынок, покажу тебе, какой я в молодости была?" Порылась в сумке, достала пакет с бумагами и подала ему старую, чуть пожелтевшую от времени фотографию. С белозубой улыбкой смотрела на него красивая девчушка в форме сержанта медслужбы. На груди ее сияли несколько медалей и орден Славы. И этот, уже знакомый Егорову насмешливый взгляд!
Он удивленно смотрел то на фото, то на бабу Паню: "Это вы?!" А про себя подумал: "Вот тебе и божий одуванчик!"
"Я, сынок. В сорок пятом", - улыбнулась попутчица.
На нужной станции Егоров помог бабе Пане сойти на перрон, где ее встречали. Но она сначала обнялась с ним. "Спаси тебя Христос!" - сказала тихо и перекрестила. Он наклонился, поцеловал ее теплые морщинистые руки и запрыгнул в медленно отходящий состав. Выглянул из окна вагона, нашел взглядом ситцевый платочек бабы Пани и помахал рукой. Она, словно почувствовав, обернулась, помахала в ответ и вдруг, то ли шутя, то ли серьезно, поднесла руку к своему виску, словно отдавая честь капитану.
Егоров вернулся в купе. Надо бы радоваться, что больше никто не будет мешать, а на сердце было пусто и неспокойно. Он долго смотрел на мелькающие за окном деревья, а перед глазами все стояла смешная и трогательная старуха в ситцевом платочке, с озорной искринкой в серых все понимающих глазах, с доброй улыбкой и большими натруженными руками.
Егоров достал кейс, взял ручку, бумагу и впервые за многие годы начал не спеша писать: "Здравствуй, мама..."