Я влюбился в этого человека, хоть его уже давно нет на свете. А вот голос его мы теперь можем слышать. Просветленно и чисто он звучит со страниц книги «Странички из дневника», увидевшей свет в прошлом году в Санкт-Петербурге. Ее автор - Лидия Андриевская, питерский филолог, близкий друг Анны Ахматовой.
«Мурманский вестник» уже рассказывал историю любви Андриевской и ее второго мужа - замечательного литературоведа Бориса Энгельгардта. Так случилось, что дочь этих удивительных людей - Татьяна Фабрициева - почти всю жизнь прожила на Кольском Севере, в Кандалакше. Именно она издала «Странички из дневника» своей мамы.
Получилась необычная и, на мой взгляд, уникальная книга. Она значима не только неизвестными прежде штрихами жизни Анны Ахматовой и ряда крупных деятелей Серебряного века, но, в первую очередь, как документ - возможность заглянуть во внутренний мир человека другой эпохи. Я бы определил «Странички из дневника» как особого рода исповедальную прозу.
Небольшую эту книжечку составили три раздела, основа которых - дневник Андриевской 1934-1941 годов. Начинается сборник с главки, в которую сведены записи об Ахматовой. «Из посторонних мне хорошо было по-настоящему только с Анной Андреевной», - пишет автор в октябре 1939 года. А вот строчка, датированная февралем 38-го: «Была у Анны Андреевны, которая в этом году перестала читать мне стихи. Что это: опала? Или охлаждение?» Момент показательный, по нему мы можем судить о характере взаимоотношений двух женщин.
Поэт в частной своей жизни будет читать стихи лишь очень близкому человеку - это дело глубоко интимное, не для всех.
Вторая часть книги - «Рыцарь бедный», история любви Андриевской и Энгельгардта - с момента их первой встречи и почти до смерти (они умерли в 42-м, в блокадном Ленинграде). Читатели фактически становятся свидетелями личной жизни автора, тончайших его переживаний и движений души. Андриевская любит мужа страстно и нежно - до самоотречения. «Никогда еще я до такой степени не была замужем. В первый раз было величайшее смущение и возмущение, а теперь... совершенное послушание ему и даже его неврастении...» - пишет она после похода с Энгельгардтом в ЗАГС.
Третий раздел новой книги - «Рыжий» - повесть о человеке, который любил Андриевскую, когда была она пятнадцатилетней девочкой. На чувства его она тогда не ответила, по собственному признанию, оказалась не готова к этому ни физически, ни духовно. Эта история взаимоотношений «уже не девочки, еще не взрослой» и двадцатилетнего студента пленительна, по-своему хороша. Это очень чистая - во всех смыслах - проза. Даже когда автор касается самых интимных, потаенных, очень личных вещей, ему удается остаться целомудренным.
И все это написано прекрасным русским языком. А ведь записи-то делались для себя, «в стол». Однако читать частные записи Андриевской мне доставляло эстетическое удовольствие куда большее, чем романы иных новомодных писателей. По-питерски сдержанные, очень точные определения людей и ситуаций. Внимание к деталям, смысловым оттенкам, тонкое, природное чувство слова отличают «Странички из дневника».
Интересно, что автор не чуждается и, казалось бы, совершенно запретных в ту пору тем вроде ареста Льва, сына Ахматовой и Гумилева, или убийства Кирова. Ох неосторожна порой была Лидия Михайловна в высказываниях.
А какая требовательность к себе - предельная! «Мы можем только воспринимать... творить мы не должны, - пишет она. - А если есть этот зуд - как у меня, например, - это не талант, это, скорее, порок...» Вот так жестко, даже жестоко по отношению к собственному творчеству. Отчасти это и понятно - было Андриевской с кем себя сравнивать. Ведь вокруг - первые лица Серебряного века. Для нее Ахматова, Мандельштам, Гумилев - не статьи из энциклопедии, но - живые люди. Интересно, что и о творчестве хорошо знакомых ей классиков она пишет порой крайне резко: «Даже Тынянов (милый Юрий Николаевич) вызывает во мне досадное чувство... и не случайно на полке стоит только его замечательная книга «Архаисты и новаторы» и нет ни одного романа...» Конечно, так-то вот к себе и другим - это прекрасно, но все же и Тынянов не так уж плох, да и некоторые стихи автора «Страничек из дневника» хороши без каких бы то ни было оговорок.
- Иногда папа говорил: «Поеду к Мише Лозинскому, есть у меня к нему вопрос...» - рассказывала на презентации «Страничек из дневника» в Мурманске Татьяна Фаб-рициева. «Миша» - в отношении члена гумилевского «Цеха поэтов», одного из классиков школы русского перевода (многие литературоведы считают «Гамлет» в переводе Лозинского лучшим) - звучит, по меньшей мере, неожиданно. Но таким был ближайший круг общения Энгельгардта и его жены.
Страшно сознавать, что сейчас таких людей нет. Или - почти нет. Они - из другого мира. Там - иные представления о добре и зле, любви и ненависти, литературе и графомании. Еще страшнее понимать, что такие люди и представления не нужны нынешней России. Не случайно же изданием книг, подобных «Страничкам из дневника», у нас занимается кто угодно, только не государство.
Дмитрий КОРЖОВ
***
Лидия АНДРИЕВСКАЯ
Дома. Дома. Пустые выси башен.
Бежит трамвай
по выпуклым мостам.
Чугунный взгляд статуи страшен.
Нет выхода плывущим облакам.
На Летний сад
торжественно и строго
Спустилась ночь,
как легкие крыла,
И поступью тоскующего бога
Невидная, неслышная пошла...
За эту ночь я город принимаю
Такой, как есть:
и людный, и пустой.
Такой, как есть...
Огня не замечая,
Я в ночь смотрю
и говорю с тобой.
КОНЦЕРТ
Неумолкающая боль!
И трудно жизнь
по струнке ставить.
Мертвит ладони канифоль.
Смычок визжит и верит славе.
Бежит по струнам, по крючкам,
По голове, рукам и платью.
Он всюду - здесь,
и всюду - там,
Как воздух или как проклятье.
Он в память прошлого, как ты,
Забывший и забытый мною.
И он блестящей черноты
И белых клавиш недостоин.
* * *
Тревожные, мучительные сны!
Последних дней утеряна отрада.
Пусть лучше будут
снова зажжены
Моих бессонниц тихие лампады,
Чтобы, молясь,
могла я вспоминать,
Как ангел жил
на этом тусклом свете,
Когда еще он не умел летать
И бегал так, как маленькие дети.
О, помню я!
Он был прекрасней всех
И всех задорнее умел смеяться...
Никто не знал,
что этот звонкий смех
Потом молитвой
будет называться.
ПРОКОФЬЕВ
Как вынуть осторожный звук
Из музыки и моего безумья?
Как разомкнуть
сведенный ритмом круг,
Неистовый и шумный?
Изобретатель хитрый.
О, постой
Вверять доверчивому слуху
Пронзительно-однообразный вой
И улыбаться розово и сухо.
Но даже тут, подхватывая такт
В веселый
и рассыпавшийся бубен,
Надел на всех
свой звуковой колпак,
Да будет он торжественен
и чуден.
Классически измерил высоту,
И превзошел мелодию размером.
Ты знаешь истину, но ту,
Что алгеброй проверил ты,
наверно.
* * *
Весенний дождь
легко звенит по крыше.
Бегут ручьи
по скользкой мостовой.
И вот опять я глуше, а не тише,
И вот опять беседую с судьбой.
И странно мне,
что вспоминать не нужно,
В который раз ночь белая,
как день,
В который раз
поблескивают лужи...
Ведь все игра,
почти без перемен!
Глядят глаза,
по-прежнему не зная.
Так, может быть,
глядит еще звезда.
Так, может быть,
есть где-то жизнь другая;
Она звенит и льется, как вода.