Здесь воздух серый и вязкий, вода пахнет бензином, и сколько километров ни проедешь, все одно за стеклом автомобиля не сменится пейзаж. Как в дурном сне: надо бежать, а ноги не двигаются, и крик застывает в горле. Страна отчаяния, на красной, цвета крови, карте которой вместо названия проставлено: «Груз-200».
Алексей Балабанов обещал зрителям самый страшный фильм десятилетия. И слово, на мой взгляд, сдержал.
Скандал вокруг премьеры создали прокатчики, отказавшиеся от показа нового фильма (в Мурманске, к удовольствию зрителей, все же пошли на риск). Да и братья-актеры заинтриговали. Сергей Маковецкий и Евгений Миронов отвергли балабановский сценарий, прямо сказав: в таком кино играть страшно.
От вышедшей на экраны ленты ждали, ориентируясь на название, сплошного Афгана, цинковых гробов и смерти в кадре, забрызганном кровью. А вышло - про другое, пронзительно и точно. Получился артхаус - «другое кино», не кассовое, интеллектуальное. В духе лент Киры Муратовой или прозы Людмилы Петрушевской - отголоски их страшноватых историй и полуснов слышатся где-то рядом.
Крохотный городок под символическим названием «Ленинск». Пропыленная листва, череда гаражей, вечно гремящий за грязноватыми окнами товарняк да заколоченная почта. Узнаваемый фон, гибельное место, каких не счесть на карте большой страны. А страна умирает. И время застыло лишь на первый взгляд - на самом деле оно течет все быстрей, и все ближе большие перемены. Идет восемьдесят четвертый год.
Сюжет - девушка, маньяк, заряженный пистолет, страх, боль, месть. Но за это время режиссер успевает так много рассказать нам о нас же, что фильм кажется острым, как скальпель, обжигающим, как бритва.
Точные узнаваемые детали, знакомые типажи воссоздают вкус эпохи. Концентрация этого знакомого напитка такова, что он отдает абсурдом.
- Уже 26 гробов пришло с начала года, - устало говорит военком приехавшему брату. В стаканах мутновато-желтая дрянь, в трехлитровой банке чайный гриб, на клеенке крошки хлеба.
Военкому завтра отправлять в Афганистан живой груз - рота голубых беретов бегом устремится в транспортный самолет, из пасти которого только что вынесли груз-200 - новенькие одинаковые гробы. А он, военком, этих ребят первоклассниками знал - с его дочерью учились... Тяжело ему, и тянет напиться.
- Знаешь, тревожно мне. Чувствую, что-то происходит. С тех пор, как Андропов умер, зашевелились все, - жалуется брат военкому. Аркадий - шляпа, очки, портфель, палка сервелата в пакете - заведует кафедрой научного атеизма, грустит о несбыточном, обижается на сына-переростка. В видавшей виды «копейке» доцента на всю громкость играет оптимистичная советская попса восьмидесятых. Теоретик с упоением читает случайному знакомцу-хуторянину лекцию о первичности материи и ложности идеи Бога. Ахуторянин Василий, мрачный мужик в тельнике, отсидевший десять лет строгача за убийство, то и дело обрывает:
- Проще говори. По-русски говори. И пей давай!
Сам Василий на хуторе строит город Солнца. Начитавшись утопий эпохи Возрождения, он уверен, что скоро воплотит их в отдельно взятом поселении, отделившись от остальной страны.
- Женщины будут общие, браки отменим, все станут счастливы. Будут верить в Бога и трудиться.
Полубезумное соединение религиозности и русской хитрецы, тслстовства и коммунистических мечтаний, простодушия и медвежьей силы - таким этого молчуна немногие персонажи фильма знают. Зато знают все, что Васин самогон - лучший в округе. Потому что пока город Солнца не построен, построен крохотный водочный заводик. Вася - хозяин, вечно голодный вьетнамец - раб, а капитан милиции Журин - крыша.
Типичных героев Балабанов помещает в абсурдные обстоятельства, создавая какой-то собственный мир - помесь жесткого реализма с фантасмагорией. Перед глазами словно образы с картин сюрреалистов. Люди, лица, дороги... Все вместе - страна.
Здесь пляшут под сводами разрушенной церкви ночь напролет, а наутро хоронят снятый с борта самолета груз-200. Здесь наряд милиции, вызванный в квартиру, со злости стреляет в ее обитателей-алкашей. Здесь мать капитана Журина, спившаяся несчастная старуха, бесконечно глядит на экран телевизора: там вечные «Песняры» да черно-белые говорящие головы делегатов съезда.
- Мама, ну я же просил, не пей, - журит ее заботливый сын, несчастный, по сути, человек, сошедший с ума оттого, что его никто не смог полюбить. И с тоски Журин (Алексей Полуян) мучает попавшую в его лапы девицу, красотку в пластмассовых бусах, трагикомическую Анжелу (Агния Кузнецова).
Здесь не боятся смерти, потому что здесь уже ад. Обесцвеченный мир, где даже кровь, любовь и вера превращаются в бессмыслицу. А от всей большой страны только и остается что надпись «СССР» на красной футболке патлатого Валерки, любителя танцев, обладателя авто и пачки денег, твердо уверенного, что за ним будущее.
Балабанов выдерживает безупречный стиль. Декорации, музыка, операторская работа делают фильм о «совке» восьмидесятых современной европейской картиной. Чего стоят кадры, на которых мимо дымящих труб комбината по серому асфальту в город въезжают Журин и его жертва. Идиотские бетонные буквы «Ленинск» на обочине, ревущий мотор милицейского мотоцикла с коляской и Юрий Лоза, романтически поющий за кадром про «маленький плот»: «Вмиг прошлое порву, и дальше будь что будет!»
Нелепица? Чернуха? Фильм предваряет сообщение: картина основана на реальных событиях. «Все это я видел своими глазами», - уверяет режиссер в многочисленных интервью. И, пожалуй, это правда. «Все это» видит своими глазами каждый из нас. Потому что Балабанов снял кино не про страну и не про время - про людей.
Дикие пространства, степи и хутора, бесплодная земля этой притчи - рентгеновский снимок души, одинокой и заблудившейся. В этом аду надо побывать, чтобы научиться жить дальше.
«Груз-200» не погружает в безысходность. Он обжигает, да, но без таких ожогов нельзя. Это как прививка, инъекция. Если не сделать ее вовремя, можно погибнуть.
Балабановский фильм заставляет зрителя расстаться с иллюзиями, чтобы не пропасть. И после него точно понимаешь: надо что-то менять. В себе.