В декабре прошлого года позвонили из Кандалакши, сказали - Разин очень плох. Я набрала знакомый номер.
- Да, Лена, уже неделю лежит, не ест, даже пить отказывается, - ответила жена.
Я попросила передать ему трубку:
- Что ж это Вы болеть вздумали, Ефим Федотович?
В ответ - еле слышное, невнятное, виноватое. Так я и не поняла последних слов. А через два дня его не стало.
17 сентября известному Кольскому журналисту, краеведу Ефиму Разину исполнилось бы восемьдесят лет.
Уход Разина, по сути, был уходом целой эпохи. В августе девяносто первого Ефим Федотович оказался в другой стране, с другими правилами и законами, которые он не смог принять до конца жизни. Рушилось все. Исчезла газета, которую он редактировал не один десяток лет, друзья вдруг обернулись разоблачителями, однопартийцы – ярыми демократами. Мне, вчерашней школьнице, тогда только пришедшей на работу в «Кандалакшский коммунист», многое было непонятно. Непонятно, почему городские власти, работавшие с нами бок о бок, стали обвинять нас в каком-то нелепом заговоре, почему с их ведома обыскивали редакцию, вытряхивая бумаги из ящиков столов: что искали, для чего? Во всем сквозило страшное ощущение, что мы в одночасье стали чужими целой стране, как будто стали врагами. Я не знала, кто из наших журналистов коммунист, кто
- нет. Для меня это были просто люди. Настоящие. Честные.
Неудивительно, что очень скоро Разина разбил инсульт. Когда мы всем коллективом вошли в палату госпиталя, Ефим Федотович лежал под капельницей - обросший, слабый. Меня попросили посидеть с ним рядом, пока ходили за медсестрой. Я держала его за руку, желая сказать что-то хорошее, ласковое, но слова застревали в горле, словно это не Разина, а меня парализовало. Буквально на глазах он превратился в больного беспомощного старика.
Но Разин был упрямый. И то сказать
- жизненная школа-то какая! В Великую Отечественную войну тринадцатилетним мальчиком он оказался в фашистском плену, познал пересыльный лагерь, Новоржевскую тюрьму, лагерь смерти «Саласпилс» в Латвии, концлагеря в Германии и во Франции. После войны, приобщившись к журналистике, в газете «Кандалакшский коммунист» Ефим Федотович прошел путь от корректора до редактора, участвовал в основании городского радио и музея истории, стал заслуженным работником культуры РСФСР и почетным гражданином города, автором нескольких книг о Кандалакше.
Даже выйдя на пенсию, не унимался
- сотрудничал с областными газетами. Потому и после инсульта Разин по-прежнему изучал историю Кандалакши, Кольского края, спорил с известнейшими краеведами, отстаивал свою точку зрения. Печатая на машинке одной рукой, издавал книги о репрессированных земляках, о времени, проведенном им в немецком концлагере, трудился над картотекой.
Поначалу Ефим Федотович еще передвигался по городу, потом уже - с трудом
- по квартире. Но и тогда от помощи сердито отмахивался: «Сам дойду! Цыц!» Интересовался у меня всем, что происходило вокруг, часто плакал, сильно вздрагивая, так, что мой сын спрашивал: «Дед, почему ты смеешься?» И я, и мои дети воспринимали Ефима Федотовича как своего деда, каждый раз целуя его при встрече в колючую бороду.
Не помню его строгим редактором, лишь по рассказам жены Антонины Петровны да знакомых знаю о том, каким был молодой Разин - бесстрашным, принципиальным и справедливым человеком. Я даже затрудняюсь написать, сколько он имел званий и наград - слишком длинный получится список.
Но я, приходя к Разиным в гости, приходила просто к близким людям. Без угощения нас никогда не отпускали. Однажды среди суеты, предшествующей чаепитию, когда из кухни в комнату то и дело все сновали с чашками, вазами, тарелками, я перевела взгляд на Разина и замерла. Тот расположился в углу комнаты на диванчике рядом с моей полугодовалой дочерью, которая недавно научилась сидеть. Никогда не забуду этого момента. Как два заговорщика, храня только им известную тайну, они во все глаза смотрели друг на друга с бесконечным молчаливым удивлением - век уходящий с веком новым. Ефим Федотович бережно держал в морщинистой руке маленькие пальчики, и было совершенно ясно, что все вокруг в тот момент перестало для него существовать. Только это, только. Не знаю почему, но, вспоминая Разина, именно тот вечер мне кажется до сих пор едва ли не самым важным и дорогим.
Ефим Федотович прожил с Антониной Петровной интересную, очень насыщенную жизнь, жизнь для людей
- иной он не понимал. Много поездил, много пережил, хлопотал за многих, вытаскивал из самых тяжелых ситуаций, порой получая в ответ неприкрытую подлость. До сих пор не верится, что его нет с нами. Кажется, позвоню в дверь и долго буду стоять, слушая как Разин, неестественно подогнув больную руку, припадая на ногу и стуча палкой о пол, спешит навстречу с неизменным: «Бегу, бегу... бегу...» Еще не раз его жена вспомнит о том, как в ночь его смерти ходила по квартире тихонько, стараясь не скрипеть половицами, чтоб не разбудить, - и ей до сих пор не верится.
За поминальным столом сразу после похорон поэт Николай Колычев рассказал, как увидел однажды Разина в центре города с газетой «Наша память», которую в последнее время издавал. Колычев вышел из-за стола, показывая, как прихрамывал старый редактор: «Смотрел я на него и думал
- вот она, наша память, такая же - ковыляющая». Об этом больше всего и сокрушался Разин перед уходом - о нашем беспамятстве, о ненужности нашей истории, о том, что без прошлого нет будущего. Хотел успеть донести до нас эту очень важную мысль. Я думаю, у него это получилось. Доказательство тому - вся его жизнь, наша память о нем, крепко стоящая на двух ногах.