Текст: Коржов Дмитрий

В нашей области сейчас проходят дни памяти Николая Рубцова, основные мероприятия состоятся в конце января в Апатитах и Кировске, где будущий поэт учился в горном техникуме. Жизнь и книги Рубцова - главная тема творчества петербургского прозаика Николая Коняева, с которым корреспондент "Мурманского вестника" беседовал в Великом Новгороде, на чтениях, посвященных памяти другого замечательного русского писателя - Дмитрия Балашова.

- Как и когда в вашу жизнь вошел Николай Рубцов?

- Был такой замечательный человек - Вадим Валерианович Кожинов (литературовед, критик, публицист, одна из ключевых фигур русской литературы ХХ века - Д. К.), великий человек, без всяких оговорок. Я был в ту пору студентом Литературного института, а он меня опекал, пригревал возле себя, прочитал мою повесть - он пытался ее напечатать, но долго не удавалось. Но он потом все-таки это сделал, когда стал членом редколлегии журнала "Наш современник" - через 20 лет после того, как я ее написал.

Однажды я сидел у Вадима Валериановича в гостях, к нему пришли студенты-актеры и попросили помочь в создании композиции по Рубцову. И он ко мне - вот вам человек, который это может сделать. Я пытался отговориться, сказал, что, конечно, люблю Рубцова, но кроме его стихов ничего о нем не знаю. А Кожинову как раз прислали на рецензию рукопись первого сборника воспоминаний о поэте, который выходил в Архангельске. И он дал мне эту рукопись. Помню, я читал ее в такую холодную ноябрьскую ночь, окно в моей комнате было разбито, холод стоял пронизывающий. А я читал - не отрываясь...

И возникло тогда ощущение, словно сам про себя читаю. Что все это - про меня, было в моей жизни. Хотя она у меня совершенно другая: и родители были, и все, в общем, нормально. Но судьба Рубцова - это русская судьба, сиротство неустроенной русской судьбы, которая для каждого из нас одинакова и близка независимо от подробностей биографии. Это пронзительно-щемящее ощущение - оно на меня подействовало, осталось в сердце. И я написал пьесу, ее даже играли несколько раз. Потом, когда воспоминания вышли отдельным изданием, написал большую, развернутую рецензию-очерк на эту книгу. И с этого все началось. Позже сам написал повесть о Рубцове. Она с годами все прибывала, прибывала, увеличивалась в размерах, последнее издание - "Ангел Родины" - довольно большое, близко к окончательному. Все пустоты, что существовали в то время, когда я только приступал к работе, ныне заполнены.

Это не единственная тема, конечно, в моем творчестве, но она - постоянная. Когда я начинал писать о Николае Михайловиче, о нем почти ничего не знали. Больше - по стихам, по которым можно реконструировать отдельные эпизоды его биографии. Постепенно появился корпус воспоминаний, который заполнил те пустоты, о которых я говорил. В книге ничего не надо было менять - только дополнять. К тому же она постепенно обрела фактологическую твердость. Эта книга, по сути, прошла со мной через всю жизнь. Так что Рубцов, в сущности, мой многолетний кормилец.

- А что для вас самое дорогое, самое важное в Рубцове - то, что душу греет?

- Осознание того, что это - абсолютно про меня. Не то, чтобы я утверждал, что он талантливее, чем Пастернак. Тут речь о другом. Он - родной. Это - мое. Любого другого поэта я открываю: что-то нравится, что-то не нравится, что-то увлекает, что-то не очень. А тут - все мое: вся его жизнь, все его движения, словно это происходило со мной.

- А если бы вы сошлись лицом к лицу, как вам кажется, нашли бы общий язык? При такой похожести иногда люди не находят взаимопонимания...

- Не знаю. Это сложно, конечно. Да, порой возникает ощущение, что лучше не идти на сближение. Не потому, что могут не понять, но - возможны события, которые нельзя предвидеть. Все может быть. К тому же Николай Михайлович был человек очень неожиданный, предсказать его действия трудно. А потому рассуждать о том, что могло бы произойти, наверное, нелепо. С другой стороны, мы бы "сами с собой" встретились, а потому - не факт, что стали бы близкими друзьями.

- Вадим Кожинов и круг поэтов школы "тихой лирики" (направление русской поэзии, основанное Кожиновым в 60-х годах прошлого века, ориентированное на глубинное, камерное исследование человека и окружающего мира в противовес крику и эпатажу поэтов-эстрадников - Д. К.) - совершенно особый мир...

- Из этого круга я знал троих: Юрий Кузнецов, Петр Кошель, Станислав Куняев. Кожинов... Мало того, что это был человек высочайшей культуры, мало того, что он очень тонко чувствовал слово, литературу. Но - главное - он был бесконечно щедрый: не жалел времени. К примеру, вам приносят роман с просьбой оценить и вы - в ужасе от того, сколько времени займет чтение. А он - читал - с готовностью шел на такие траты. А это ведь не приносило ничего - ни денег, ни славы. Он очень любил литературу, и многое делал для нее. И это мной было воспринято, как урок. Кожинов многому меня научил. Причем осознание необходимости каких-то вещей, о которых он тогда говорил, приходило заметно позднее.

О Рубцове я уже говорил. Похожая ситуация вышла и с Дмитрием Балашовым. В 76-м году Вадим Валерианович сказал мне: "Есть очень хороший писатель Дмитрий Балашов. Живет в Карелии, пишет роман. Но у него неприятности, его пытаются в тюрьму посадить. Надо поддержать человека... Напишите рецензию". И я написал рецензию на роман "Младший сын", который мне, действительно, очень понравился. Рецензия, правда, вышла, когда ситуация разрядилась. И она в большей степени послужила на пользу даже не Дмитрию Михайловичу, а мне. А с Балашовым мы тогда знакомы не были, да и позже встречались лишь эпизодически. Он ведь человек внутренне чрезвычайно ранимый и часто внешне был похож на ежа - иглы торчали во все стороны, просто так и не подойдешь. Но я всегда, с того момента, как прочитал "Младшего сына" ощущал с ним безусловную духовную близость. Это, думаю, часто важнее, чем личное общение. Ну, не выпили лишней рюмки водки за одним столом - что ж с того... Есть люди, с которыми немало вместе выпито, а о близости духовной там и говорить не приходится.

- Сейчас о Рубцове выходит много книг - самых разных. Как вы к ним относитесь? Скажем, к скандально известной книге Сурова, увидевшей свет в Вологде?

- То, что книги о Рубцове выходят - это хорошо, замечательно. После последнего юбилея много вышло в свет того, что прежде не публиковалось. Это и моей книге о поэте помогло - она как бы обобщает этот материал.

Что касается книги Сурова... Конечно, то, что человек что-то делает для Рубцова и рубцововедения - это ценно и полезно. Но страшно, когда люди начинают использовать тему в собственных целях, ищут в этом выгоду, в том числе коммерческую. Я не скажу, что в книге ничего нет для меня нового - какие-то отдельные интересные факты - да, были. Но, основная ее часть - то, что, на мой взгляд, абсолютно недопустимо. Ведь уголовные дела и акты вскрытия, заключения судебно-медицинских экспертов разрешено печатать только с согласия родственников и спустя 40 лет - это отражено в законе. А Суров этот закон нарушил. Голый труп Рубцова там выставлен на всеобщее обозрение. Так делать нельзя. Это попросту подсудное дело. Неужели сам Суров хочет, чтобы после его смерти такое же действо произвели и с ним? Это отвратительно само по себе. Человек в смерти всегда слаб, всегда жалок. И это обычно скрывается от публики, его видят, может, два человека, которые обмывают тело.

А то, что сделано в книге - аморально, за гранью, за чертой. По отношению к любому человеку. А когда речь идет о русском гении... Это - открытое над ним надругательство. И оно в книге идет постоянно, последовательно. Вспомните, какие фотографии мы там встречаем! Целая серия фотографий пьяного Рубцова с довольно глумливыми подписями, мол, "умеют вологодские мужики выпить".

Да, Рубцов бывал пьян. Но - во-первых, снимать пьяного неприлично само по себе. Но, если уж снял, так отдай ему фотографии. А так - зачем человека в негодном состоянии запечатлевать? Он протрезвеет, у него станет хорошее, одухотворенное лицо... А такие вологодские папарацци, на мой взгляд, это ужасно.

В целом, отношение к Рубцову изумляет. Суров приводит одну из редакций - нашел, кстати, и здорово, что нашел - стихотворения "Прощание с другом": "Отцветают мои георгины и последние ночи близки, И на комья желтеющей глины за ограду летят лепестки..." Там оно иначе. Как бы ни было, это - одно из гениальнейших творений русской лирики. Надпись под ним в книге: "Немало таких опусов хранится..." Как можно шедевр назвать опусом? И так - во всем, автор не пытается подняться к Рубцову, к гению, а всячески его опустить старается. Зачем говорить, что это - гений, проще сказать, что это пьяница был. Или - пьяница-гений...

- О последней работе своей расскажите - вы готовите сейчас книгу о Дмитрии Балашове...

- Да, как я уже говорил, то, на что в свое время благословил меня Кожинов, сейчас оживает. Как семена, которые посеяны, а потом каким-то образом прорастают. Причем книги часто растут сами по себе: ты не хочешь ими заниматься, есть что-то более интересное и важное и денежное. Но книга, еще ненаписанная, вдруг начинает жить - в тебе, и ты начинаешь ее писать. Так случилось и с повестью о Дмитрии Михайловиче Балашове.

По договоренности с издательством она станет частью большого тома, в который войдет мое жизнеописание Балашова, а также воспоминания о нем.

Неизвестный Балашов - гигантский. В первую очередь, то, что касается его работы как фольклориста. Он его собирал, осмысливал, и организовывал фольклор. Есть фундаментальный труд "Русская свадьба", есть множество его статей по фольклору в разных изданиях, но многое так и осталось неопубликованным. И только по архиву Балашова в Новгороде даже объем определить трудно. Потому что наследие рассредоточено: часть - здесь, часть - у Владимира Поветкина, часть - в Пушкинском доме, наконец, в Карелии. И в частном порядке, в одиночку, изучить это практически невозможно. Нужно свести эти фрагменты воедино. Хотя бы в виде отдельного издания, куда вошло бы все вышеназванное. Получился бы настоящий памятник. Памятник культуры, который, я абсолютно уверен, будет иметь мировое значение. Там очень значительные, важные мысли звучат - и не только для русских людей, но для всей мировой культуры. Это надо сделать. Человек, который сумеет организовать такое издание и найти для него деньги, безусловно, останется в истории...

Дмитрий КОРЖОВ