"ЭСТРАДНИК? ЭТО ЧУШЬ!"
- Ага, вот он - мой черный человек! - говорит мне Евгений Евтушенко и проходит внутрь областного драматического театра. Через десять минут здесь начнется большой его поэтический концерт. А я пытаюсь сообразить, как отнестись к словам кумира шестидесятых - как к похвале (сказано-то было доброжелательным тоном) или как к неудовольствию. "Чем ты ему успел так насолить?" - обрывает мои размышления приятель.
Мы познакомились накануне, на пресс-конференции, где я около сорока минут доставал одного из лучших русских поэтов второй половины ХХ века неудобными вопросами. Очень Евгений Александрович обиделся, когда я неосторожно заметил, что он по натуре - эстрадник.
- Что значит "эстрадник"? - переспрашивает мэтр. - Это чушь! Я много раз читал стихи и там, где нет эстрады: у костра, в тайге, на лодке, девочкам на сеновале... Почему "эстрадник"?
- По натуре, чисто человечески. По тому, как вы одеваетесь, как держитесь - разве не эстрадник?
- А что вас так не устраивает? Я просто люблю яркие краски. Мое детство... Что я видел? Хаки! Черные стеганки, в которых люди ходили на лесоповале, на станции Зима. Серые тона и рубахи "смерть прачкам" - вот, что я видел. Когда попал на Кубу, в тропические страны, поражен был той Ниагарой красок, что на меня обрушилась. Я просто люблю это все... Я ведь не запрещаю вам одеваться, как вы это делаете.
- Но вас же не сравнить - и поэтически, и жизненно - с "тихим лириком", поэтом Владимиром Соколовым, давним вашим другом...
- А кто был моим лучшим другом? Он! Он был самым лучшим моим другом. Но почему я должен быть на него похож? Моя жена одевается очень скромно. И я перестал ей дарить вещи. Что ни куплю на свой вкус - откладывает в сторону. Только чтоб меня не обидеть, не дарит своим подругам. Я обожаю "Детство" Горького - постоянно перечитываю: бабушка, Цыганок - они так меня трогают, а ее нет, она смеется... Другое поколение. Но она привыкла к тому, что мне по вкусу, и дарит, к примеру, такие галстуки, какие мне нравятся. Но их очень трудно найти. Кстати, как вы думаете - где это сделано (показывает на собственный цветастый галстучек - Д. К.)? В России, дорогой мой.
- Москвошвей?
- Ничего не Москвошвей! - отметает Евтушенко намек на беспородность полоски ткани - с пальмами, обезьяньей такой расцветки - вкруг собственного горла. - Это делал мастер на заказ - настоящий художник, который знает, что я люблю яркие вещи.
Чуть позже, когда вместе ехали в лифте, Евгений Александрович задорно заметил:
- Еще раз назовешь меня эстрадником, больше не буду с тобой разговаривать. Никогда!
Я улыбаюсь, пытаюсь что-то бормотать в ответ, а про себя тихонько отмечаю, что угроза эта, пусть и шуточная, пожалуй, никогда в жизнь не воплотится, потому как, скорее всего, не увидимся мы больше... Однако судьба рассудила иначе. Мы встретились вновь через несколько часов.
В Ассоциации творческих союзов Евтушенко пришел после своего концерта по приглашению ее руководителя прозаика Бориса Блинова - пообщаться с мурманскими писателями. Было это совсем поздним вечером. Евгений Александрович, вроде бы и усталый, но привычно энергичный, живой, эмоциональный, кивает мне почти как старому знакомому, садится за стол напротив и спрашивает:
- А теперь признавайся, какие у тебя ко мне претензии? Я заметил, что тебе не все нравилось из того, что я говорил и читал...
- Евгений Александрович, хотите, вопрос задам, который на пресс-конференции не задал? Только без обид, договорились?
- Задавай!
- А вы сами осознаете, что ваши последние стихи заметно уступают тем, что написаны в юности?
Мы разговаривали в комнате, заполненной людьми - там были и московские коллеги Евтушенко, создатели и исполнители рок-оперы "Идут белые снеги...", и мурманчане - поэты, прозаики, художники, фотографы, в общем, те, кого мы привыкли называть творческой интеллигенцией. И почти все эти люди принялись убеждать - и меня, и Евтушенко, что сказанное - неправда. Евгений Александрович вышел из положения очень достойно, спокойно так спросил, нежданно перейдя на "вы":
- А вы последнюю мою книгу читали?
- Нет...
Евтушенко разводит руками: мол, о чем тогда говорить? Да, последний его поэтический сборник "Стихи ХХI века" я не читал, но произведения из этой книги и читать, и слышать приходилось. Звучали они и в Мурманске - выступление мэтра в облдраме именно на них было основано. Евгений Александрович - профессионал, и стихи делать умеет. Однако то, что они слабее классических - "Свадьбы", "Окно выходит в белые деревья...", "Идут белые снеги...", многих других, написанных, когда автору было не так много лет, как сейчас, мне казалось очевидным для всех, кому не надо объяснять, что такое настоящая поэзия. Пытаюсь донести это до знаменитого гостя, рассказываю о давнем споре на семинаре молодых поэтов в Москве, где разговор зашел о тех стихах, которые останутся: нас не будет, а они - будут жить.
- И что же, от меня ничего не останется? - чуть иронично, с игривым таким прищуром откликается Евтушенко.
- Многое останется. Многие стихи! - отвечаю я. - Но все они были написаны очень давно.
Он только грустно улыбается в ответ. По всему видно, не верит.
Впрочем, кто прав, сегодня не ответит никто. Условие жесткое: когда нас не будет...
О ЖУРНАЛЮГАХ И О ПОЭТЮГАХ
В какой-то момент у меня возникает чувство нереальности происходящего... А как может быть иначе, если спрашиваешь сидящего напротив, лоб в лоб, человека: "А Альенде вы знали?" - а тот отвечает:
- Да, конечно. Это был прекрасный человек.
- А Кеннеди?
- Только Роберта...
Да уж, действительно, будто с эпохой говоришь, как сам он - громко, задорно - отвесил мне утром:
- А что мне тосковать? Я сам - шестидесятые! Живые!
Потом, правда, заметил с грустью:
- С другой стороны, люди, конечно, отвыкли от поэзии. Я только что побывал в Югорске (город в Ханты-Мансийском автономном округе - Д. К.). И там поэт был впервые! А это - сейчас один из самых богатых регионов. Принимали замечательно, со сцены не отпускали, все книжки расхватали. Но я там задал вопрос публике: "Кто из вас прежде бывал на вечере поэзии?" Ни одного человека!.. Происходит обеспоэтиванье России. И подчас люди не знали, как реагировать: руки складывают, но не аплодируют - думают, а вдруг, как при исполнении классической музыки, можно только в конце концерта хлопать? Пришлось им специально разрешение давать... У нас писатель сейчас отделен от читателя. Нет, как когда-то, бюро пропаганды художественной литературы, и встречи читателя с писателем, если и происходят, то делается это на чистом энтузиазме. А нам тогда ведь то бюро и зарабатывать помогало, хоть мы еще совсем мальчишки были! А в США сейчас пятьдесят лекционных бюро "Писатель-читатель" - и этому они научились у нас. Использовали наш опыт. И правильно сделали. Когда они увидели, как Евтушенко выступает в Мэдисон-сквер-гарден, и его слушают 15 тысяч человек, поняли, что это можно делать. Даже, когда человек читает стихи по-русски...
Но о поэзии, признаюсь, Евтушенко в тот день говорил не так уж и много, больше - о жизни, о людях (диапазон широчайший - от великого спортсмена Всеволода Боброва до руководителя советского ТВ Сергея Лапина), в том числе, конечно, и о поэтах. И тут, оговорюсь, для больше ясности придется кое-что повторить из сказанного в предыдущей публикации, посвященной визиту Евтушенко в Мурманск.
О Бродском он заговорил как-то совершенно внезапно, без повода, словно вспомнив какую-то давнюю обиду, старые счеты:
- Иосиф Бродский - хороший поэт, но вот как человек он, вы знаете... - произносит Евтушенко, а продолжает после многозначительной паузы: - Поэтому он не стал, и никогда не станет национальным поэтом. Я как-то написал, что я - последний советский поэт, а Бродский - первый несоветский. Антисоветским он, кстати, никогда не был - не писал стихов против власти, никогда не страдал за политические стихи, в отличие от сидящего перед вами человека... Чисто человечески Бродский - это абсолютное порождение советских коммунальных кухонь, толкотни, оттирания локтями, сплетен. Он принадлежал к числу людей, которые страшно закомплексованы - амбициям всегда сопутствует закомплексованность. Такие подозревают всех людей, которые им когда-то помогли... Его же освободили по моему письму! И прекрасно знал об этом. Его бесило, что он должен быть благодарен мне или Фриде Вигдоровой - журналистке, которая застенографировала заседание суда над Бродским, не напечатавшим к тому времени еще ни одного стихотворения. А она ведь рисковала всем: работой - всем! Она принесла мне эту стенограмму. Я сказал, что помочь можно, только напечатав это на Западе. И когда она это сделала, ее исключили отовсюду... Вышвырнули из всех редакций. А Бродский никогда нигде не сказал о ней доброго слова. Он не прощал добра. Считал, что его унижает добро, сделанное ему другими людьми, унижает необходимость быть благодарным. Когда Анатолий Рыбаков в свое время его спросил о Вигдоровой, знаете, что он сказал? "Она выполняла свой журналистский долг..." Может так отвечать мужчина, гуманист, воспитанный на идеалах литературы девятнадцатого века?
- Вы его простили?
- Вот этого - нет! Подобного не прощу никогда.
- А есть стихи, за которые вам стыдно?
- А вам хотелось бы, чтоб такие были? Я ведь, как поэт, прошел большой путь. Стихи пишу с 37-го года! И еще в детском саду, хоть оба дедушки уже были арестованы, написал: "С песнями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет..." Да, были стихи и о Сталине, и просто плохие стихи. А мои враги мне беспрестанно это вспоминают. Как Дима Быков (московский поэт, литературовед, телеведущий - Д. К.). Талантливый поэт, но циник страшный. Журналюга!
- В хорошем смысле?
- В хорошем смысле журналюг не бывает. Журналюга - то же самое, что и поэтюга. Так вот Дима, когда был совсем молодой, нашел где-то в журнале "Театр" мое письмо к Брежневу в защиту Юрия Любимова. Его хотели исключить из партии. Я не был членом КПСС, никогда туда не стремился, но некоторых спасал от исключения. Мы писали всем худсоветом театра, как запорожцы турецкому султану. Надо было спасать театр! И мы спасли тогда Любимова и его театр на два года. Но письмо, конечно, начиналось со слов о том, как Леонид Ильич любит искусство и заботится о нем. А Быков нашел это обращение и опубликовал, ни слова не говоря о том, ради чего это делалось. И обобщает: "Вот так шестидесятники унижались, и вся их смелость была санкционированной! Карьеризм, подлизыванье для них - норма". Что это такое? Шулерство! Вот тут и начинается журналюга... А журналист - слово высокое. Я сейчас, кстати, пишу стихи о журналистах, которые будут называться "Свинцовый гонорар". Вы поняли, о чем это? Стольких представителей вашей профессии сейчас гробят, выбрасывают с работы, убивают физически! Особенно - в маленьких, провинциальных городах. Есть среди них знаменитые, а есть и никому неизвестные... В иной маленькой газете попробуй пикни! А люди, что там работают, порой ведут себя, как герои. И их убивают, как бы нечаянно. Вот так и получают в итоге свои "свинцовые гонорары". Просьба не красть это выражение!
- Вас ведь и самого упрекали в журнализме, вы написали немало абсолютно газетных стихов...
- Ну и что - я горжусь ими. Точнее, некоторыми горжусь, а некоторые - не получились. Горжусь стихотворением "Так им и надо" - сегодня буду его читать. О том, как сограждане наши замечательные звонили после взрыва в лондонском метро и радовались, что там погибли ни в чем не повинные люди. Нет ничего плохого в настоящей журналистике, журналистики в высоком смысле этого слова. Я считаю, что сегодня журналист смелее, чем писатель.
- А страшно вам бывало?
- Конечно. Мне ведь и под бомбежками бывать приходилось. Человек, у которого нет чувства страха, не нормален... Суворов еще говорил, что солдат без страха не может быть настоящим солдатом. Помню, я написал стихи "Танки идут по Праге" и отправил телеграмму в поддержку правительства Александра Дубчека. Протест был против нашего государства, разрушившего надежды на социализм, скомпрометировавшего эту идею на многие годы. И мы тогда даже сожгли какие-то книжки нелегальные. Сейчас они напечатаны, а все-таки жалко... Да, было страшновато. Но что делать?! У каждого человека есть страхи, но не нужно их бояться. Надо уметь с ними обращаться, держать их в руках. И когда выбираешь между страхом и совестью, нужно выбирать совесть... Иначе потом она замучит.
"Я ДЕЛАЮ ЛЮДЕЙ МОЛОЖЕ"
- Глеб Май, автор рок-оперы на ваши стихи, фрагменты которой вы сегодня показали мурманчанам, делал музыку для двух первых ваших фильмов - "Детский сад" и "Похороны Сталина". А вам всегда нравилась музыкальная основа, которую композиторы создавали для ваших стихов?
- Нет, не всегда. На те же самые "Белые снеги" было очень много просто безликих песен. Огромное количество! Хотя я не возражаю никогда, когда пишут музыку на мои стихи. Не было случая, чтобы я запрещал какой-то музыкальный вариант. Стараюсь избегать этого. Мы же свободные люди. В свободной стране...
- Вы как-то назвали себя "гибридным животным", воспринявшем, впустившем в свои стихи многие направления русской поэзии. А кто вам все-таки ближе из русских поэтов, кого перечитываете?
- Абсолютно близкого нет. А перечитываю... В интимном, очень личном плане, да? Не знаю, пожалуй, Пастернака. У него, правда, я больше не поэтике учился, а нравственности. Мне он очень нравится, как человек. Кроме того, он дал мне замечательный совет, которым я воспользовался. Не предсказывать свою гибель. Он с нежностью говорил об ушедших друзьях - Володе и Сереже, Маяковском и Есенине, предсказавших свою смерть. Сила слова такова, что оно, слово, вольно или невольно толкает человека исполнить предначертанное. Я вообще считаю, что поэт не имеет права каркать, предрекать плохое. И обманывать нельзя, говоря о всяческих розовых горизонтах: если вступишь в такой розовый туман, то можешь грохнуться в пропасть, полную змей и черт-те чего. С другой стороны, и каркать нельзя, нельзя людей обессиливать, надо давать им какую-то форточку-надежду. Самый любимый мой афоризм Камю: "Любая стена - это дверь". Вот это замечательно. Вы можете пробить эту дверь - своей волей, напором, проломать насквозь, или - попросту открыть. А безвыходных ситуаций нет. Именно поэтому я больше всего ценю у себя поэму "Голубь в Сантьяго". Это - лучшее из того, что я написал. Она спасла сотни жизней, а может быть, и гораздо больше, судя по письмам, которые приходили ко мне из разных стран мира.
- А что вы любите?
- Недавно открыл для себя Земфиру. Первые ее пластинки не понравились, не произвели впечатления. А тут - сходил на ее концерт. Тошнит уже от наших популярных передач - новогодних и прочих. Это жутко, страшно. А Земфира - образ девчонки-лимитчицы, откуда-то из барака, которая хочет быть собой. Озорная, мятежная. В ней есть то, что мне нравится в людях. Она мне гораздо ближе, чем батальоны нашей попсы, захватившей и радио и телевидение. Я не идеализирую ее поэзию, но обязательно напишу о ней стихи.
Слушаю Евгения Александровича и восхищаюсь. Сколько же в нем жизни! Любопытства, любви к ней, удивительного для его возраста (семьдесят пять как никак в этом году исполнится!) мальчишеского азарта, легкости. Кто-то поинтересовался рецептом его молодости.
- Что делать для этого? От людей не прятаться. Мне говорят: "Ты хоть бы отдохнул..." Я не знаю, что такое "отдохнул". Если бы я не читал людям стихи, меня бы, наверно, уже и не было. Ты ведь, когда читаешь стихи, не только отдаешь, но и получаешь энергию. Любовь - это энергия. У них искрит в глазах, и у меня начинает искрить. Я людей делаю в какой-то степени моложе, как мне сказал один восемнадцатилетний парень. Но и они меня делают моложе.
Общаться с Евтушенко весь тот долгий день (разошлись мы глубокой ночью) было в радость. Однако встреча наша могла и не состояться. Причина - самая банальная и пошлая: по дороге на пресс-конференцию вместе со съемочной группой ТВ-21 застрял в лифте. Удивительная гостиница "Меридиан"! Что и говорить - конгресс-отель! Тридцать минут ждали, когда добрые дяди и тети наконец вызволят нас из заточения. Опоздали, к счастью, самую малость. И тут же вопрос мэтру от Тани Тимошенко:
- А вы попадали в подобные, безвыходные ситуации?
- Точно в такую же - в Австралии! - готовно отвечает Евгений Александрович. - Там я застрял в лифте с очаровательной женщиной, когда-то давно уехавшей из России, хозяйкой обувного магазина. Это было великое счастье. Мы очень с ней подружились.
- Вы были вдвоем?
Евтушенко отвечает, сладко, едва не жмурясь от удовольствия:
- Мы были вдвоем... Два с половиной часа, пока нас оттуда не извлекли.
- Мы сейчас в лифте вспоминали ваше стихотворение "Долгие крики" - о перевозе через северную реку, где кричи не кричи - никто не услышит. Что для вас вообще Русский Север?
- Я недавно был в Уренгое. Там несколько лет существует ресторан "Северная надбавка", названный по моей поэме. Он меня поразил. Директор этого ресторана - гений коктейлей. И кухня там замечательная, но как она делает коктейли! И там висят цитаты из моей поэмы... Кстати, по этой поэме было принято решение министерства пищевой промышленности о выпуске баночного пива. И в 74-м появилось первое советское баночное пиво - "Золотое кольцо". Выпустили пробную партию. И мне привезли постановление о производстве и первый ящик такого пива. Сейчас в музей его передам. Неплохое пиво, представь! Сначала у нас все хорошо, потом - плохо...
- Так что же, Русский Север для вас - только баночное пиво?
- Да нет, конечно. Это, в первую очередь, самопознание. Он не разведан.
Дальше Евтушенко твердит что-то о плохих дорогах и отечественном, доморощенном капитализме, в общем, к Русскому Северу прямого отношения не имеющем. На том и закончилась пресс-конференция.
А потом были концерт, и посиделки в Ассоциации... Споры, немного хорошего французского вина, и даже - напоследок, "на сладкое" - чтение стихов.
- Дима, заканчивай, Евгению Александровичу осталось спать четыре часа, - ворчит здешний хозяин, председатель Ассоциации творческих союзов Борис Блинов. И добавляет саркастически: - Любитель поэзии...
Евтушенко смотрит на хозяина непонимающе:
- Я впервые в Мурманске, не знаю, буду ли еще - и спать!?
Но я уже прощаюсь, еще раз удивляясь жизнелюбию классика, его мальчишескому безрассудству и жажде жить, которая была присуща Евтушенко всегда и которая, верю, не иссякнет в нем и впредь.
* * *
Не все в творчестве Евтушенко одинаково ценно. Недостатки поэта, как правило, являются продолжением его достоинств: внимание к подробностям жизни оборачивается порой описательностью, стремление широко охватить мир - верхоглядством, желание быть оригинальным и неповторимым - театральной позой...
Из биобиблиографического словаря "Русская литература ХХ века. Прозаики. Поэты. Драматурги".
* * *
Есть люди, которые считают "Бабий Яр" (поэма, ставшая поэтической основой 13-й симфонии Шостаковича - Д. К.) неудачей Евтушенко. С ними я не могу согласиться. Никак не могу. Его высокий патриотизм, его горячая любовь к русскому народу, его подлинный интернационализм захватили меня целиком, и я "воплотил" или, как говорится сейчас, "пытался воплотить" все эти чувства в музыкальном сочинении.
Дмитрий Шостакович. Из письма народному артисту СССР Борису Гмыре, 1961 год.
* * *
Быстро научился он угождать на любой вкус, держать нос по ветру и, как никто, всегда хорошо чуял, когда нужно согнуться до земли, а когда можно и выпрямиться... Так и шарахало его из стороны в сторону - от "Бабьего яра" до "Братской ГЭС" или, того хлеще, "КамАЗа", который без отвращения читать невозможно - так разит подхалимажем...
Галина Вишневская. Из книги "Галина".
