"Овчинная шуба, сапоги гармошкой, рубаха навыпуск, подпоясанная витым холстинным ремешком, шапочка, напоминающая сванский головной убор, ...живописная густокудрявая борода. Не здороваясь.., прямо от не закрытой за собой двери прокричал он мне в лицо: "Вот вы тут прохлаждаетесь, сигаретки покуриваете. А в Карелии огонь беспощадный уничтожает старые деревянные церкви. Собирайтесь немедленно и будете помогать мне в борьбе с супостатами...". Это - фрагмент из книги Николая Коняева, посвященной замечательному писателю, одному из лучших русских исторических романистов Дмитрию Балашову.
Удивительно мощно и точно описывает момент своего знакомства с Дмитрием Михайловичем искусствовед и реставратор Савва Ямщиков - с его слов о Балашове мы начали наш разговор о книге, совсем недавно увидевшей свет в Москве, в серии "Властители дум". Ямщиков пишет о писателе порой не без иронии ("невысокий молодой человек, напоминаюший костюмированного статиста из оперы "Царская невеста" или "Борис Годунов"), но с неизменной любовью и пониманием важности того дела, которое в ту пору взвалил на себя Балашов. Он ведь не просто говорил о спасении церквей - он их спасал, благодаря его подвижничеству удалось уберечь от уничтожения более ста уже запланированных на то храмов.
Среди церквей, спасенных им тогда, в шестидесятые, была и наша Успенская церковь села Варзуга, знакомая Балашову не понаслышке. Он многократно приезжал к нам - собирал фольклор в Варзуге и других деревнях Терского берега.
Мне довелось знать Балашова уже семидесятилетним, он был тогда не просто сложившимся мастером, но знаменитым писателем, за спиной которого - сложная, разноликая, с неожиданными поворотами жизнь. Николаю Коняеву в его повести "И скорбь, и слава...", составившей первуя часть книги, удалось охватить ее всю - от мира семьи, детства до преклонных лет, до страшной гибели в конце пути. Особенно интересен здесь процесс вызревания личности, а затем момент рождения писателя - именно такого, каким был Балашов, - сумевшего, по сути, вернуть нам до той поры "закрытые" века нашей истории, русское средневековье.
Коняев известен в первую очередь, как рубцововед, автор многих книг о Рубцове, в том числе классической, увидевшей свет в серии "ЖЗЛ". Новая его работа не менее хороша - точна по языку и мысли, основательна. В работе автор использовал широчайшую базу самых разных источников и документов: помимо книг и статей Балашова это и его письма, и многочисленные воспоминания о нем самых разных людей (часть из них вошла в книгу).
Пронзительны главки о детстве писателя, о ленинградской блокаде, о той поре, когда будущий писатель не был еще Балашовым, носил другие имя и фамилию - Эдвард Гипси-Хипсей, за которые должен "благодарить" отца, Михаил Кузнецова, актера питерского ТЮЗа, футуриста и англомана (второго сына он, к слову, назвал Генрик, сегодня - Григорий). Отец будущего автора "Государей Московских" умер в блокаду в Аничковом дворце, где размещалась тогда больница. Именно там, в этом дворце, Балашов учился живописи. Там написал и своего рода натюрморт-некролог по отцу: на желтой оберточной бумаге - полбуханки черного хлеба и вобла.
Особая, очень значимая часть жизни Балашова связана с нашим краем - о его поездках на Терский берег, в Варзугу Коняев рассказывает достаточно подробно, определяя тамошние места очень точно, как "ставший для Дмитрия Михайловича родным крохотный островок, снедаемый половодьем современной цивилизации".
А как же хорошо пишет о наших местах сам Балашов! Вот послушайте:
"В Кандалакшу поезд пришел ночью...
Тишина стояла неправдоподобная. На бледно-голубом тонком небе, по всему окоему лежала широкая неяркая радужная кайма, и непонятно было, где село солнце? Где оно должно взойти? ...Справа мерцал залив - будто кто-то осторожно налил жидкую луну в берега, и она стоит в них, почти не касаясь земли, - а за ним горы, прозрачные у подножья, как на старинных китайских картинах.
На пристани степенные теричанки, приглядевшись, спросили, кто я и откуда. Услышав ответ: "За песнями", помолчали. За песнями сюда ездят нечасто..."
Рассказывая о том, как работал Балашов у нас, об отношениях его с местными жителями, в целом о его врастании в уникальную поморскую культуру, в коренной русский народный быт, автор книги делает вывод, что это - именно та жизнь, которую будущий писатель принял безоговорочно, безусловно. Более того, по мнению писателя, именно такую жизнь он, человек абсолютно городской, привыкший к цивилизации, искал для себя...
"На плахе" - книга и о том, каким знаменитый писатель мог быть разным, порой тяжелым в быту, в общении, неудобным. Оно и понятно, ведь многое из того, что он делал в своей жизни, с точки зрения обывателя, может показаться и странным, и недопустимым. Он и внешне был ни на кого не похож (из-за легендарной привычки одеваться по-старорусски его и в кутузку сажали, и с работы увольняли!), а уж поступки его многих не просто раздражали, но - бесили. В первую очередь, понятное дело, власть предержащих. Как сам он писал - очень точно и зло: "До сих пор не понимаю, из какой среды является у нашего доброго, работящего, неглупого, даже талантливого народа столь тупое, глупое и чванливое начальство? Это меня изумляло всю жизнь..."
Вы спросите, отвечает ли содержанию столь обязывающее название - "На плахе"? Да, хотя и не всецело. В нем все-таки сквозит изрядная доля обреченности, которая в Балашове, конечно, присутствовала, но не была определяющей, главной. "На плахе" - по ситуации, бытийственно, это ведь ожидание казни. Между тем автор "Государей Московских" прожил отпущенное ему не как обреченный на смерть, но как воин, как боец - яростно, страстно, безоглядно. Жил очень резко, ни на кого не оглядываясь, вечно открыто, в полный рост, враждуя с тем самым, так нелюбимым им "начальством". Никого и ничего не боялся, а потому частенько попадал под удар.
Скажу, может быть, крамольную вещь, но для современного читателя, возможно, Балашов-человек поинтересней будет Балашова-писателя. Уж больно драматична и щедра оказалась на всяческие диковинные фортели судьба Дмитрия Михайловича. Человеком он, конечно, был необыкновенным. За что ни принимался всерьез, всюду достигал безусловного успеха: так случилось и с фольклористикой (ряд фундаментальных исследований, в том числе созданные на базе материала, который собрал он у нас, на Терском берегу), и с писательским ремеслом - 12 романов не шутка, и с общественными его инициативами... Но с мощью внутренней, абсолютной убежденностью в собственной правоте соседствовали и неуверенность, и детская незащищенность, иногда - беспомощность даже в самых житейских, простых вещах вроде похода в какую-нибудь контору или, скажем, к слесарям - чтоб кран починили. "Мне легче написать исторический роман, чем получить справку в ЖАКТе", - так он говорил о себе.
Повесть Коняева существенно дополняют воспоминания людей, хорошо знавших Дмитрия Балашова, и несколько прежде не публиковавшихся его статей, в том числе очерк "Через бездну" - взгляд писателя на Россию на пороге третьего тысячелетия.
О Дмитрии Михайловиче светло вспоминают и друзья его юности, и коллеги по писательскому и научному ремеслу. В том числе знаменитый создатель теории этногенеза Лев Гумилев, и соратник и друг по новгородскому периоду жизни романиста - руководитель тамошнего центра музыкальных древностей Владимир Поветкин, и поэт-новгородец Руслан Дериглазов. В этом ряду нашлось место и моим воспоминаниям о Балашове, очеркам о нем других писателей-мурманчан - Станислава Панкратова и Надежды Большаковой.
Особо выделю заметки доктора наук, академика РАН Юрия Бегунова, сопутника Балашова в экспедиции по старообрядческим деревням Средней Печоры. У него находим несколько эпизодов, показательных, характерных для автора "Марфы-посадницы", при этом очень откровенных. Бегунов вспоминает одну речь Балашова перед студентами, по его словам, необыкновенно яркую и яростную. Тот говорил о положении в стране, оценивая его предельно жестко, не чуждаясь резких определений - вплоть до нецензурных.
Но это было позже, а вот вам фрагмент, относящийся ко времени их совместных путешествий на Печору, - о красивых людях, что видели они там во множестве: "Многие одевались в белое, по-древнерусски то есть. Белый наряд в виде рубахи. И вот идет такая женщина красоты необыкновенной, краски никакой. Ну, как на нее не посмотреть. И Дмитрий Михайлович смотрел и восторгался. Он только смотрел... смотрел и замечал красивых девушек и женщин. Это была одна из тем нашего разговора..."
Сразу после смерти писателя его уже упоминавшийся многолетний друг Станислав Панкратов справедливо говорил о необходимости издания книги воспоминаний о Дмитрии Балашове. И вот такая книга есть и, как мне представляется, неплохая.