Известный питерский писатель, рубцововед Николай Коняев был среди участников научной конференции «Православие. Творчество. Жизнь», состоявшейся в Мурманске в мае этого года. Побывал и в других городах нашего края, в том числе в Мончегорске и Оленегорске. Очерк «Ребры Северовы» посвящен той поездке. Сегодня мы предлагаем вашему вниманию фрагмент из этой, прежде нигде не публиковавшейся работы.
В Оленегорске и садились мы на поезд, помолившись перед этим в засыпанной снегом церкви преподобного Дмитрия Прилуцкого…
…Первый раз я был в Прилуцком монастыре четверть века назад, когда еще только собирал материалы для своей книги о Николае Рубцове.
Рубцовы поселились здесь, когда отца семейства, Михаила Андриановича, перевели на работу в Вологду.
Николаю же было пять лет…
Много лет спустя он написал рассказ «Дикий лук», в котором попытался описать атмосферу тех лет.
«За Прилуцким монастырем на берегу реки собрались мы однажды все вместе: отец, мать, старшая сестра, брат и я, еще ничего не понимающий толком. День был ясный, солнечный и теплый. Всем было хорошо. Кто загорал, кто купался, а мы с братом на широком зеленом лугу возле реки искали в траве дикий лук и ели его. Неожиданно раздался крик: «Держите его! Держите его!» И тотчас я увидел, что мимо нас, тяжело дыша, не оглядываясь, бежит какой-то человек, а за ним бегут еще двое.
- Держите его!
Отец мой быстро выплыл из воды и, в чем был, тоже побежал за неизвестным. «Стой! - закричал он. - Стой! Стой!» Человек продолжал бежать. Тогда отец, хотя оружия у него никакого не было, крикнул вдруг: «Стой! Стрелять буду!»
Неизвестный, по-прежнему не оглядываясь, прекратил бег и пошел медленным шагом»…
Рассказ Рубцова написан очень просто, но при этом он поразительно точен по характерам и по психологии, особенно если не забывать, что дело происходит возле Прилуцкого монастыря, куда еще недавно свозили со всего края раскулаченных мужиков…
Типичный маленький начальник - отец и в рассказе Рубцова ведет себя очень типично. Не задумываясь, вылезает из реки и «в чем был» устремляется в погоню за неизвестным.
Зачем? Да затем, что годами советской службы, целым годом, проведенным в заключении, выдрессирован он на погоню. И этот: «Стой! Стрелять буду!» - подлинный, из тех лет крик.
И неважно, что оружия у преследователя нет, неважно, что в погоню он устремился голым… Социальные роли и преследователем, и преследуемым осознаются настолько отчетливо, что оружие и не требуется, они оба знают магическую силу слов:
- Стой! Стрелять буду!
Беглец вынужден покориться. Он прекратил бег, даже и не оглянувшись, чтобы проверить - насколько реальна угроза…
«Все это поразило меня… - тридцать лет спустя напишет поэт Рубцов. - И впервые на этой земле мне было не столько интересно, сколько тревожно и грустно. Но… давно это было».
Здесь, возле Прилуцкого монастыря, и встретил Николай Рубцов черный день, 26 июля 1942 года…
Он возвращался с братом из кино, когда возле калитки ребят остановила соседка и сказала:
- А ваша мама умерла.
У нее на глазах показались слезы. Брат тоже заплакал и сказал Николаю, чтоб он шел домой.
«Я ничего не понял тогда, - вспоминал уже взрослый Рубцов, - что такое случилось…»
Он поймет это через несколько дней, когда отец сдаст его в детдом…
Конечно, заманчиво было бы порассуждать, что вблизи церкви преподобного Дмитрия Прилуцкого - от Оленегорска до Кировска, где учился в 1954 году в горном техникуме Николай Рубцов, нет и часа езды! - и пытался поэт оттаять от своего, возле Прилуцкого монастыря обрушившегося на него сиротства… Но - увы - никаких свидетельств, что Рубцов бывал в Оленегорске или хотя бы догадывался о существовании такого вологодского «соседа», нет…
Впрочем, так ли уж важно, что знал и о чем догадывался 17-летний Рубцов.
Преподобный Дмитрий Прилуцкий, как свидетельствует его житие, и при жизни молился за обидимых и болящих, и после кончины продолжает он молиться перед престолом Божьим за них…
И вот так получилось, что именно в Кировске, как вспоминают его однокурсники, полюбилась Николаю Рубцову песня «Осенние журавли» на слова Алексея Жемчужникова…
Вот под небом чужим я, как гость
нежеланный,
Вновь встречаю гостей,
улетающих вдаль.
Сердце бьется сильней,
и как хочется плакать,
В дорогие края провожаю вас я…
- часто пел Николай Рубцов.
Вот уж близко летят и, все громче
рыдая,
Словно скорбную весть мне они
принесли…
Из какого же вы неприветного края
Прилетели сюда на ночлег,
журавли?..
Тут промозглый туман,
тут холодная слякоть,
Вид унылых людей и унылых
равнин.
Ах, как больно душе!
Ах, как хочется плакать!
Перестаньте рыдать надо мной,
журавли.
Песня эта, достаточно популярная в те годы, отличалась необыкновенно проникновенной мелодией, и хотя многие слова по-эстрадному приблизительны и необязательны, но Рубцов отчетливо различал в них голоса своих журавлей, которым еще предстоит заполнить его стихи…
Железнодорожный вокзал в Оленегорске, хотя тут и зал ожидания есть, и прочее положенное вокзалу хозяйство, в снежной метели неразличимо сливался с разъездом, на котором садился на свой поезд Николай Рубцов…
Вот он, глазом огненным сверкая,
Вылетает… Дай дорогу, пеший!
На разъезде где-то, у сарая,
Подхватил меня, понес меня,
как леший!
И совершенно непохожим был этот, скатывающийся с ребер Северовых поезд на тот, что среди сияющей светом весны мчался несколько дней назад в Мурманск.
В нашем вагоне в Мурманск ехало тогда всего восемь человек, а здесь только в нашем купе оказалось, если считать с детьми, пять человек.
Так же тесно было и у соседей…
Когда только влез я в поезд, возникло ощущение эвакуации, бегства, как в стихах Рубцова:
Поезд мчался с грохотом и воем,
Поезд мчался с лязганьем
и свистом,
И ему навстречу желтым роем
Понеслись огни в просторе
мглистом.
Поезд мчался с полным
напряженьем
Мощных сил, уму непостижимых,
Перед самым, может быть,
крушеньем
Посреди миров несокрушимых.
Поезд мчался с прежним
напряженьем
Где-то в самых дебрях мирозданья,
Перед самым, может быть,
крушеньем,
Посреди явлений без названья…
Впрочем, к поездному многолюдью
быстро привыкаешь.
И ощущение катастрофы, от которой бегут все, тоже быстро рассеялось…
Так всегда и бывает, объяснили мне. Весной в Заполярье идут пустые поезда, а из Заполярья - переполненные. Ну, а осенью наоборот… Такой вот связанный с временами года перекос получается.
Что ж…
Тут только и остается повторить следом за Николаем Рубцовым:
Быстрое движенье
Всё смелее в мире год от году,
И какое может быть крушенье,
Если столько в поезде народу?
И тут, постепенно свыкаясь с пространством вагонной полки, с достаточностью его для передвижения в поезде, только и остается подивиться, каким великим множеством зачастую незамечаемых нами нитей связаны пространства нашей Родины.
Вот тот же Рубцов…
Почему так получается, что без Заполярья невозможно представить себе жизнь.
Попробовав поработать на тралфлоте, Николай Рубцов не уезжает из Заполярья, а поступает в горно-обогатительный техникум в Кировске. Но и бросив учебу, и перебравшись в Ленинградскую область, он снова возвращается сюда, когда его призывают на срочную службу.
Сохранилось довольно много стихотворений Николая Рубцова, написанных в эти годы, но Заполярье не только в этих стихах…
Заполярье вошло составной частью в белый свет поэзии Рубцова.
Как в дневном свете содержится красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый цвета, так и чистый, белый свет России невозможен без цветов районов и областей, которые и составляют нашу страну. Заполярье один из важнейших цветов в этом спектре, и белый свет России был бы совсем другим без него…
Это чувствовал Рубцов.
Это чувствовали святые, которые просияли на заполярных северах…
Это чувствовали бесстрашные защитники северных рубежей нашей страны…
Это должны почувствовать и мы, если мы хотим, чтобы жизнь в нашей стране была освещена белым светом братолюбия и добра, если мы желаем победить страх пред ненавистною раздельностью мира…