Яблоки тут подстерегают повсюду - катятся под ноги, стучатся в окошки, падают прямехонько на голову, отчего чувствуешь себя этаким сельским ньютоном. Яблоки рассыпаются по земле, прыгают в руки, глядят из каждого угла, и даже в церкви или музее непременно увидишь их. Прислушаешься - и вот он, ни с чем не сравнимый глухой, тяжелый стук, - это спелый плод сорвался с ветки, ударился оземь. Только на базаре их не встретишь - ну кому придет в голову торговать «сорняком», бросовым товаром?! По осени его тоннами сваливают в выгребные ямы, буквально зарывая в землю ароматный вкусный клад.
Яблоки, яблоки - на улицах, в садах, в парках. Думаю, понятно, почему Пушкин шуточные письма сельским знакомым подписывал «Ваш Яблочный Пирог». Веселый он был, ясноглазый курчавый барин, что ходил по ярмарке в красной рубахе да подшучивал над мужичками.
Пушкина здесь много - так много, как в «Бакенбардах», трагикомической киноленте Юрия Мамина, в которой городская шпана сколачивает «пушкинский» клуб и вскоре подчиняет себе всю округу. Причудливые изображения поэта глядят со стен автобусов, магазинов, с плакатов, вывесок, целлофановых пакетов. Главная улица поселка, начинаясь как улица Ленина, заканчивается как Пушкинская. Тут уж коли кабак, так «Лукоморье» или, на худой конец, «Витязь», где даже блюда в меню наречены «по мотивам». Пожалуйте - жаркое «Смерть Черномора», картошка «Цыганский костер», квас «Где же кружка?». Рядом пристроилась яичница «Смерть Кощея». Венчает список, разумеется, водка двух сортов: «Арина Родионовна» и «Пушкин». Что поделать - бренд! А вот длинное «брендовое» название самого поселка - Пушкинские Горы - тут не прижилось. В ходу короткое - Пушгоры.
Сам Пушкин никаких «Пушгор», конечно, не знал. Знал Святые Горы Новоржевского уезда, выросшее на семи холмах вокруг белокаменного мужского монастыря сельцо, которое с тех пор, думаю, не так уж изменилось. Так же мужички пьют, а бабы ходят к вечерне в монастырь. Подчас заглядываются на красивых монашков, подчас ревнуют к соседкам своих благоверных, а то и поколачивают. По субботам все так же ярмарка. Это на нее Пушкин выряжался в кумачовую рубаху, помните? На ярмарку идут с утра, в лучших платьях - дети наряжены, мужья трезвы. Встречаются, обмениваются новостями. Непременно делают покупки и в обновах щеголяют на следующий день. Там же цыгане: босоногие шустрые дети, хитроглазые парни, стройные, с угольно-пронзительными очами красотки да старухи-гадалки. Все, как встарь.
Над ярмаркой - волны певучего говора. Псковский диалект поэтичный, с мягким яканьем, с сотнями чудных слов: для одного только обозначения любимого мужчины тут целый словарь. «Замилондыш», например, - это тот, что сердцу мил, а «прехехе» - так себе, случайный любовник. Вся эта поэзия обильно уснащается русским матом, который здесь вроде и не ругательство, а так, эмоциональный довесок. Употребляют не со зла - от полноты чувства.
Туристы, величающие себя «пушкинистами», - основной источник дохода для лукавого местного жителя. Не одно десятилетие тут каждый сдает квартиру, угол, клетушку, крышу над головой. Спрос на такое жилье почти как в Крыму. Цены немалые. Те, кому не по карману, отправляются «к репинцам» - в студенческую общагу Института имени Репина, к братьям-художникам. Условия спартанские, зато почти бесплатно. А впечатлений вообще море.
Художники каждое лето проходят здесь практику, и фигуру с этюдником увидишь на каждом углу, на каждом изгибе улочки, благо пейзажи здесь такие, что писать можно круглосуточно и с любой точки. Больше всего художников, конечно, в самом заповеднике - на территории трех усадеб пушкинской поры: Михайловского, Тригорского, Петровского.
Пушкинский заповедник особый в ряду историко-литературных. Где только не была, а такой тишины, такой немузейной правды встречать не приходилось.
Лет двадцать назад, еще при легендарном директоре Семене Гейченко, восстановившем Пушкиногорье из послевоенных руин, в здешних парках многие, говорят, встречали призрачную тень в крылатке и цилиндре. Может, и выдумки, но верилось.
Здесь, в нетронутых лесах, в которых «Сямен Стяпаныч», как на местный лад называли хранителя, по имени знал каждое дерево, бегали непуганые бельчата, волки, выходившие зимой на дорогу, не трогали прохожего, а только, словно охраняя, провожали до дому, аисты каждую весну вили гнезда у крылатой мельницы, а на берегу черного омута до дрожи верилось в русалок и волшебство. Гейченко обвиняли в «театральщине», за нее досталось ему и от Довлатова в «Заповеднике» (кстати, большинство героев повести до сих пор живут в Пушкинских Горах и вполне узнаваемы). Но, мне кажется, он просто уловил ту меру игры, которая уберегает от излишнего пафоса, и ту меру правды, которую не спутаешь ни с чем. Может, он и создал сказку, но в нее верилось на все сто. Себя хранитель скромно считал не начальником, а лишь управляющим, берегущим доверенный истинным владельцем надел. А сам владелец - он только на время отлучился. Вот вернется - и заживет по-старому. Тут его ждут.
После смерти Гейченко все изменилось в момент. Уже через полгода в заповедных парках стучали топоры. Помню, как мы с риском пробирались в Михайловское, цепными собаками и чуть ли не колючкой охранявшееся от посторонних глаз. Видели, как на месте пушкинского дома роют котлован, как по склонам пыхтят бульдозеры, как по дороге едут доверху груженные лесовозы. Теперь, под судом, обвиненный в растрате и подлоге, сменивший Гейченко директор уверяет: его просто оклеветали за то, что отказывался рубить заповедные леса. Забавно.
Сейчас уже зарастают свежей зеленью раны, нанесенные трехсотлетним паркам, да и глаз привыкает к новоделу. Кажется, сама эта земля обладает силой затягивать любые увечья - земля, видевшая столько битв, от Стефана Батория до последней войны, хранящая столько легенд. Здесь на каждом холме каменный поклонный крест. Десятый, одиннадцатый века - обычная датировка большинства местных памятников культуры. И даже если просто бродить по лесной дороге, почти наверняка найдешь в песке старинный черепок или кованый гвоздь.
Тут история говорит явственней сегодняшнего дня. И потому, взойдя на древнее городище, прислонившись к серой дощатой стене покосившейся часовенки под синим-синим, до боли в глазах, небом, легко поверишь, что истинный хозяин здешних мест, барин Александр Сергеевич, все еще туточки, рядом. В конце концов, кто бы ни хозяйничал в его доме, излучина этой реки, и янтарные сосны за часовней, и заливной луг под холмом - все настоящее, подлинное. И пусть почти две сотни лет прошло с тех пор, как его рассеянный взгляд ласкал эти дальние дали, - все на месте, все ждет его. И так же звенит тишина, и пахнет клевером нагретый солнцем воздух. И хрустит сочное, вкусное яблоко - из пушкинского сада.
