Александр Рыжов - самый молодой в нашей области член Союза писателей. При этом - сложившийся профессионал с собственным, вполне сформировавшимся корпусом стихотворений, серьезными достижениями в области русской прозы. Рыжов сегодня, как мне представляется, один из лучших писателей Кольского Севера.
Так уж сложилось, что около десяти прозаических книг Александра - сработанных в разных жанрах (фэнтези, ретро-детектив, документалистика), увидевших свет в Москве, чуть заслонили от читателей, отодвинули на второй план Рыжова-поэта. А жаль… Стихи оленегорца не менее интересны, а для целостного понимания художественного мира писателя, возможно, более важны, чем его прозаические опыты. Ведь начинал он именно как поэт. И очень талантливо начинал - это было очевидно уже по первым его книгам - «Вкус тишины», «Снег пречистый» и «Лунная полынья».
Хронологически он принадлежит к последнему поколению советских поэтов. Как Саша сам определил в одном из лучших своих стихов:
Великих руин наследники,
Недорасцветшие гении…
Стареет мое последнее
Советское поколение.
«Как поэт он развивался очень последовательно: это было ровное, поступательное движение от простого к сложному. Прилежное ученичество. Стремление с каждым днем писать лучше, качественней. Он без труда осваивал какой-нибудь прием, какую-нибудь поэтическую фигуру и начинал упражняться, пока не надоест, не набьет оскомину.
Вообще, умение учиться - качество редкое, заслуживающее уважения. Рыжов учиться умеет. Да и учителей себе он выбирал хороших - Маяковский, Гумилев, Северянин. Делать стихи «а-ля» он научился быстро. Заимствование у великих в ранних стихах было очевидно - и в первой книге «Вкус тишины», увидевшей свет в 1996-м, и во второй - «Снег пречистый», появившейся два года спустя. Как любому молодому поэту, Рыжову необходимо было искать свой голос, свою тему. Это гораздо сложнее, чем упражняться в версификаторстве. А главное - этому никто не научит. Это только твое - твой путь, твоя судьба…» - так писал я о Саше в конце девяностых, уже тогда отмечая, что плоть от плоти свои стихи были у него и в первой книге, но было их немного.
Он сам об этом написал очень точно, словно бы в ответ на тогдашние мои размышления: «Это не голос, а только набросок голоса…»
Думается, обретение Рыжовым голоса - своего, ни на чей другой непохожего - произошло где-то на рубеже веков, в конце девяностых. Стихи стали иными - в них стало заметно меньше игры, но больше жизни, собственной крови - всамделишной, не бутафорской.
А теперь дочитаем то стихотворение, первую строчку которого я процитировал чуть выше.
Будь это даже не голос,
а только предчувствие,
Вы за него заплатили бы
собственной кровью?
Благ ли земных или пропуска
в вечность я буду
лишен потом -
Только пускай будет
теплиться, словно лампада,
Голос… полголоса… четверть
тишайшего шепота…
Мне за терпенье
ниспосланная награда.
Основу поэтических книг Рыжова, вышедших из печати в новом столетии, - «До свиданья, Бетховен!» и «Копье неандертальца» составили те вещи, которые видятся мне той самой «наградой за терпенье», - подлинно свои, в которых звучит авторская интонация, тот самый голос, единственный, неповторимый.
Вот какую трактовку этой избитой темы - «поэт и поэзия» - находим в другом стихотворении:
Стремишься туда, где
на узкой - в ладонь - тропе
Горячую плоть кромсает,
дымясь, железо.
И если уж друг - то как
минимум сам Помпей.
И если уж враг - то как
минимум Юлий Цезарь.
Да! Закипает время!
Пускай теперь
Прорехи эпох сольются
в сплошную рану:
Ратники в шлемах -
дети донских степей -
Взяли на копья
танки Гудериана!
Концовка - очень характерная, прямо указывает на особенность поэтического мира автора, определяющий штрих к портрету Рыжова-поэта.
Мне представляется, что подлинным, мощным прорывом к новому качеству стал для него цикл стихотворений, который сам Александр обычно называет Святославовым. Действительно, внешне эти стихи обращены к истории, чаще всего - истории Древней Руси. Впрочем, назвать их в полной мере историческими, замкнутыми в ограниченное пространство отдельной темы нельзя. Это диковинный, своеобразный сплав прошлого и настоящего, характерный для современной поэзии, когда, как отмечают критики, в столичном подземном переходе можно запросто столкнуться с Малютой Скуратовым. Это сближает Рыжова с замечательным поэтом Юрием Кублановским. В новых стихах Александра поражает та же сопряженность, взаимопроникновение различных временных слоев. Его лирический герой не просто слушает птиц, но отмечает про себя, что «птичьих трелей больше, чем ратников в воинстве Кончака», а небо для него, «как Святославов череп, окованный серебром, Из коего хлещет брагу неистовый печенег». Образ его - едва ли не эпический по тональности: черенок его лопаты «грозно нацелен ввысь», а за простой его работой скрыт некий иной, таинственный, почти сакральный, смысл. И слышит он - «то ли заступа скрип, то ли пращуров тихий стон»:
Слышишь? Лес шелестит, словно шумные княжьи стяги.
Можно, землю копнув,
отыскать
меж вальяжных дынь
Половецкий кинжал
или желтую кость варяга.
То ли заступа скрип,
то ли пращуров
тихий стон…
Что еще отличает поэзию Александра Рыжова? Мастерство. Что говорить, годы последовательного ученичества и безусловное, поразительное трудолюбие автора (лет-то ему - чуть, а написано уже сколько? - хоть собрание сочинений выпускай!) даровали редкое умение - словом он распоряжается вольготно, порой не без некоторого удальства. Стихотворным ремеслом владеет на том уровне, когда прием уже и не заметен, настолько он естественен и уместен.
«Из чрева черной чеканной чаши». Какая аллитерация! А вот это: «В колодезном лоне так гулко колышется влага!». В этих «л» - влажных, затаившихся где-то на дне колодца, точно переданы и само движение, запах, интонация того мира, о котором нам рассказывает поэт. Удивительная звукопись. А дальше - ветер, сколько его здесь, в каждой строчке, в этих перекликающихся «ш» и «ж»:
Над срубом истлевшим
колышутся ржавые ветви
Стареющих согнутых сосен. Проклюнувшись из
Заброшенных просек,
беспечно-безжалостный ветер
Колышет солому на крышах
покинутых изб.
Новая книга «И сорвется звезда» - самое полное собрание его стихотворений, своего рода «Избранное». С помощью этого издания можно проследить весь путь Рыжова-поэта - то, как менялся автор, как менялись его стихи. В некотором роде это и подведение итогов. Рановато, скажете? Наверное, так. С другой стороны, «И сорвется звезда» - первая большая книга стихов Александра, которая открывает нам его как серьезного русского поэта - полновесно, объемно.
Как тут еще раз не вспомнить уже процитированное мной стихотворение о последнем советском поколении:
Кумиры уже -
в покойниках.
А нам еще жить
да маяться.
Родятся мои поклонники,
Авось и они состарятся.
«Родятся мои поклонники…» - чрезмерно скромно. Уже родились - так, думаю, будет точнее.
Александр РЫЖОВ
Встреча
«Здравствуй, Пушкин!»
«Здравствуй, царь!»
Взмах руки, кивок, улыбка.
Алый свет в лазури зыбкой.
Белый снег. Мороз. Январь.
Две кареты образца
Девятнадцатого века.
Два спешащих человека.
Здравствуй, Пушкин!
Здравствуй, царь!
Так-так-так! - копытный стук.
Так-так-так… Мелькают лица.
Недосуг остановиться.
Оглянуться недосуг.
Две кареты - сон, не сон?
Солнце ягодой пунцовой
Над заснеженной Дворцовой.
Здравствуй… Здравствуй…
Вот и все.
Реквием погасшему камину
Вера Холодная носила туфли
тридцать третьего размера.
…А в Галиции грязь.
И жгутами дымов перевит
Небосвод. И вселенская злость
на щетинистых лицах.
Ну а вы им с экрана - зачем? -
о какой-то любви,
Той, которая в мире
уже никогда не случится.
Для кого они, взмахи
болезненно-тонкой руки,
Трепет легкой ступни
тридцать третьего - сказка! - размера?..
Этим злым - через час -
под австрийские пули, в штыки,
А назавтра - из этих же ружей -
в своих офицеров.
А потом - очень скоро -
в мятежном Кронштадте помин
По надеждам обманутым править
под пушечный грохот…
Ну а вы им с экрана - зачем? -
«Позабудь про камин,
В нем погасли огни»… Не огни!
Отгорела эпоха.
До чего же смешная эпоха! -
невинных проказ,
Канареек, обученных
бойко болтать по-французски,
Шляпок с перьями, скромно
и томно опущенных глаз,
Кружевных вакханалий
на целомудренных блузках.
Ах, наивная вера в могучую силу добра,
В торжество красоты этих рук,
этих губ, этих глаз ли…
Ах, наивная Вера!
Растаявший хрупкий мираж.
«Позабудь про камин, в нем погасли…
погасли… погасли…»
Хватит клюквенных соков!
Даешь настоящую кровь!
И над тенью тапера,
в жару кинозальных потемок,
Полотняную плеву -
как рейд под Одессой - вспоров,
Многостволой химерой
плывет броненосец «Потемкин».
Ах, наивная Вера!
Вы жили в картонной стране,
Что сгорела дотла.
Даже пепел рассыпался, Вера!
Только странное что-то
мне чудится в тишине:
Шелест туфелек ваших -
почти неземного размера.
Ответ на SMS
…Вот и мне тебя не хватает
В том краю, где всего в избытке.
Дни медлительны, как улитки,
А минуты общенья - прытки.
Вот и мне тебя не хватает.
Двор с утра лепестками выткан.
И ровнехонько, как по нитке,
Облаков золотые слитки.
Вот и мне тебя не хватает.
Где Батыевы шли кибитки,
Вешний луг синевой облит, как
На глянцевой фотооткрытке.
Вот и мне тебя не хватает.
Бурых листьев опавших свитки
Под травою весенней жидкой -
Как архив в ожиданьи читки.
Вот и мне тебя не хватает.
Горше памяти нет напитка.
Нетерпенье - сплошная пытка.
Как тоскливо скрипит калитка!
Вот и мне тебя не хватает…
* * *
Я крепко верю, что меня со счета
Не спишут
(сколь бы ни был краток срок).
Года - ступени, вехи, зерна четок,
Хранилища надежд и новых строк.
Тех самых строк,
что отольются болью,
А может быть, восторгом…
Пустяки!
Покуда я собою недоволен,
Есть повод жить.
Взрослеть.
Писать стихи.