Сегодня мы публикуем отрывок из нового романа Дмитрия Коржова, работу над которым писатель завершил в этом ноябре. У рукописи еще нет названия, но известно, что она - продолжение романа «Мурманцы», посвященного Мурманску 1918-20 годов и увидевшего свет год назад. Действие новой книги происходит во время Великой Отечественной войны, в самое тяжелое для областного центра время - в 42-м году…
Старпом траулера «Синева» Дмитрий Горевой, Митька, жил хоть и не далеко от центра, но, по сути, почти на окраине города, на Жилстрое. Дом его - длиннющий дощатый барак на Максима Горького - от нещадных июньских бомбежек, можно сказать, не пострадал: огонь от зажигательных бомб, вчистую, без остатка спаливший два соседних строения, его не тронул, а фугасная, повыбив все стекла, рванула во дворе… Бабки-соседки судачили, что, мол, без Бога тут не обошлось, мол, он, родимый, уберег.
Бабкам Митька не верил. Да и в Бога - тоже. Как же - советский моряк. Не коммунист пока, но - все же, не хухры-мухры. Михалыч - тот да, и крестился часто, и даже в церковь ходил. Но старого его приятеля, отважного комендора Михалыча давно не было на свете, как и первой в Мурманске, Никольской, церкви, куда нет-нет да и захаживал бывалый комендор.
До дома он добрался скоренько: от деловито дымящих в небо труб ТЭЦ вверх по дороге до школы, а там - два шага и - принимай меня, родина! Быстро пройдя по длинному общажному коридору, сунулся к своей двери, принялся нетерпеливо шарить по карманам. Но ключа не нашел.
- Вот те раз… - с досадой подумал Митька - вслух подумал, на весь коридор, пожалуй. Присвистнул нерадостно: - Допрыгался!
Самое для него печальное состояло в том, что ключ-то на связке висел, в рядке тесном с другими, с корабельными. Так что расстроился Митька вовсе не из-за своей простенькой нефартовой отмычки. Ведь у него и замок-то проще задвижки - так, защелочка аккуратная. Пальцем открыть можно. С другой стороны, кой черт открывать, если при желании можно в окно влезть - стекла-то выбиты… Только зачем? Если б было что у Митьки ценное, а ведь так - хлам один, как он сам любил говорить о чем-то, не стоящем разговора, - «пустяки с гармошками»: кровать, стол, стул да этажерка с книгами - где уж тут лихому человеку разжиться.
Защелку он отжал ножом - легко, в два счета. Вошел, оглянулся. Позвал негромко:
- Черч! Черчилль… - подождал, прислушиваясь, не обозначится ли где рыжий его усатый сожитель. Позвал снова - громче: - Черчиллюга! Где зашхерился-то? Ну, рыжий, искать мне тебя, что ли?
…Черчилля он нашел на улице, почти в самом центре города, на проспекте Сталина. Впрочем, не было еще тогда никакого сэра и пэра. Был лохматый и тощий комочек тепла, что лежал чуть в стороне от деревянного тротуара и почти не двигался. Только иногда (возможно, именно в те моменты, когда слишком громко сигналили на проспекте похожие на черных жуков машины) едва-едва, нешироко, открывал пасть, видно, пытался мяукать, да не получалось - сипел только неслышно, почти беззвучно.
Люди шли и шли мимо. Не до котенка им было, конечно. Не до кота. Может, если бы заметили, помогли. Но они будущего Черчилля не замечали, он ведь почти молча лежал, чуть в стороне опять же. И грязь ведь еще вокруг, шаг с тротуара ступишь и - на тебе, лужа, а то и того хуже, яма какая неприглядная. Но Митька этого, сжавшегося в комочек, почти неотличимого от грязи мелкого бедолагу с усами заметил. Поднял, укутал в носовой платок, в карман прятать не стал, боялся: «А вдруг в кармане у меня помрет!» - так и нес до дома, в руках, почти, как знамя, только что не наперевес.
Хоть собак он любил больше, чем кошек… Ну и лошадей, конечно, цыган ведь, как никак.
Черчилль - так он его назвал, причем не раздумывая. Почему, и сам бы не объяснил. Конечно, на английского аристократа и природного империалиста похож тот был мало, но кое-какие родственные черты имелись.
И надо ж такому статься, обжился Черчилль в Митькиной хате единым духом, старпом «Синевы» и моргнуть не успел, а тот уже и спит, где хочет, и жрет - так, что за ушами треугольными трещит, и храпит - не хуже Митьки. Хозяин, прям, что говорить… Уже и сам Митька - ответственный квартиросъемщик(!) - ему не указ.
Митька, когда в очередной рейс уходил, поручал Черчилля соседской бабусе Алексевне, наказывал, чтоб следила за рыжим: заходила-кормила, опять же, гулять выпускала. До того, чтоб по улицам побродить-пошляться, Черчилль охоч был чрезвычайно, как, впрочем, и его беспутный хозяин. Митька и между рейсами дома не сидел. Все время - где-то: то у друзей, то на корабле, то у подружки какой очередной. Что делать, цыган, он и в Мурманске - цыган…
Только ночью, и то не каждой, бросал он наконец якорь в родной гавани. Ну, тут Черчилль своего не упускал. Если не умызгал куда - местным усатым модницам хвосты задирать, обязательно к Митьке придет. Уляжется поудобнее приятелю на горячую цыганскую грудь - вольготно так, во всю дурь, пригреется… И - замурчит не умолкая, будто кто моторчик ласковый включил, вечный, неглохнущий, живой. А то и захрапит прерывисто - Митьке в лад. Как-то Алексевна углядела их так-то вот, на два голоса, во сне разговаривающих. Смеялась долго…
- Ну с тобой-то, Митрий, все ясно… - посмеиваясь, выговаривала она позже цыгану. А потом, указывая на рыжего тезку британского премьера, вопрошала недоуменно: - Но этот-то нехристь полосатый - он-то чего у тебя храпит? Али бронхит у него? Хроницкий… А, Митрий?
- Да ладно тебе, Лексевна! Храпит и храпит, - отмахивался старпом. - У нас не спрашивает…
- Ага, - соглашалась старуха, но унять удивление и любопытство не могла, не в силах была такое насилие над собой сотворить: - Прям, как человек…
- А что, и человек! - почти обиделся за товарища Митька, за то, что не может Алексевна даже и в малом, в ничтожном - в храпе, их равенство снесть. - Поди, не глупее нас с тобой. Ну, чем не человек?
- Да уж жрет-то точно не меньше. За двоих управляется, пока тебя нет… - кивала соседка. А Митька в ответ только хмурился. Очень ему не нравилось, когда о Черчилле кто что худое говорил.
Вот так они и жили вдвоем - Черчилль и Митька, кот и рыбак. Здесь, в этой общаге, в комнате, что должна бы считаться Митькиным домом, самого Митьки почти не было, - присутствие его, особенно когда в моря уходил, не ощущалось, вещи-то почитай что все - казенные. Ни фотографий семейных, ни старых ботиков, ни маминых шарфиков. Ничего, кроме увесистого матросского рундука, что достался Митьке в наследство от Михалыча, после смерти горемычного комендора. Так вот, дом этот… Может, он и важен был Митьке - вечному путнику и путанику - тем, что там ждал его рыжий усатый прохвост с зелеными надменными глазами.