Мы почти не были знакомы. Одна или две короткие встречи… Самая памятная случилась ровно пятнадцать лет назад, когда на свое шестидесятилетие Леонид Крейн собрал коллег по ремеслу, мурманских прозаиков и поэтов. Всех, без оглядки на то, что Союз писателей к тому времени разделился на два лагеря. Это был последний общий наш праздник, на котором Виталий Маслов и Борис Блинов, Виктор Тимофеев и Владимир Семенов сидели за одним столом.
Я и Дмитрий Ермолаев, в ту пору совсем молодые поэты, ушли из помещения Союза писателей России, где все проходило, чуть раньше. Леонид Александрович как хозяин торжества вышел нас провожать на крыльцо. Тепло так попрощался - и с грустью едва уловимой. Он знал уже о тяжком диагнозе своем, о том, что жить осталось недолго.
А я вот не знал. Не знал и не думал тогда и о том, что уже год спустя мне доведется писать об открытии мемориальной доски на доме в Североморске, где Крейн жил и работал… Признаюсь, прозу его я к моменту знакомства еще не читал - только фильм смотрел - «Правда лейтенанта Климова», снятый в начале восьмидесятых по повести «Дуга большого круга». Прозу довелось прочесть позже - творческое наследие Крейна, в общем, невелико: три повести, одна из которых - «Диплом Цезаря Попова», написана в соавторстве с Аркадием Мееровичем, и киносценарий «Адмирал».
Леонид Крейн - флотский офицер, выпускник Нахимовского училища и училища подплава. Ходить в море, служить на лодках здоровье не позволило - резко ухудшилось зрение. Пришлось стать военным журналистом. Здесь - истоки прозы Крейна.
Его дебютная, увидевшая свет в 1970 году повесть «Торопись успеть» - вещь, в общем-то очень газетная, журналистская. Это по большей части монологи. Именно с их помощью автор пытается рассказать нам о моряках-подводниках, о главном герое повести - старшине Артуре Лиепиньше. Без пейзажей, описаний, деталей, которые помогли бы нам вслед за рассказчиком проникнуть в эту непростую мужскую жизнь и работу. Помогли бы не только услышать об этом пространстве, но увидеть его, осознать, как реальное - в красках, звуках, запахах… Этого в «Торопись успеть» нет.
Зато есть люди. Очень разные. Есть проблемы, конфликты, без которых любой коллектив не обходится, а когда он состоит из одних молодых мужчин, да еще вынужденных безотлучно находиться в узком пространстве дизельной подводной лодки, да еще призванных делать сложное, опасное общее дело, - и подавно. Крейн рассказывает нам о серии таких конфликтов. И все они связаны с одним человеком - главным героем, трюмным мотористом Лиепиньшем. Личность - неординарная, исключительная и именно поэтому то и дело, вольно или невольно вызывающая огонь на себя. Как отзывается о нем один из персонажей, «парень он непростой, почти всегда в драке». Вовсе не потому, что хочет быть в центре внимания, нет. Просто стремится быть принципиальным и ответственным - не время от времени, а всегда и, что называется, на всю катушку. Итог жизни вполне ожидаем, почти естественен - подвиг.
Конечно, дань идеологическим канонам того времени Крейн отдал - по первому разряду. И главный герой у него - латыш, представитель народа союзной республики. И лучшие люди «Торопись успеть» если не члены КПСС, то, по крайней мере, кандидаты в члены оной. Политработники и комсорги - непременно умницы, душевные, внимательные к людям, прям, чудо-человеки.
Скажете, пропаганда? Оно так, конечно. А почему нет?! Любая великая держава нуждается в защите своих интересов, идеалов, приоритетов, на которых, собственно, и выстраивает государственное здание. Нет идеалов - не будет и здания… Вместе с тем читаешь эту действительно в значительной степени пропагандистскую вещь Крейна и понимаешь, насколько могучими были в ту пору Советский Союз и его Военно-Морской Флот. И проблемы иные моряков волновали, и решали они их иначе… Обязательства, взаимовыручка, живое неравнодушие друг к другу. Разговоры в экипаже - о Лескове, Толстом, Шолохове, Николае Островском. Скажете, Крейн все это выдумал? Да нет, знаете ли, далеко не все. Не выдумал главного - атмосферы. Ощущения уверенности моряков в себе, в своем предназначении, во флоте. Уверенности в том, что ему все по плечу. Что же касается частностей, то и книги офицеры читали - ну, не приходило им в голову, скажем, «бомбить» на авто по вечерам, что случалось в девяностых. Тот же комсомол - он и впрямь имел влияние. И не только на флоте - помню по собственной юности. А какая газета тогда на СФ была! С нее, в общем-то, и повесть начинается.
Думаю, любому журналисту-профессионалу в «Торопись успеть» будут интересны страницы, где автор в подробностях рассказывает о печалях и чаяниях флотских газетчиков. По тексту видно, что мир этот Крейн знал гораздо лучше, чем мир тех же моряков-подводников. Как-никак много лет проработал в главном печатном органе Северного флота - газете «На страже Заполярья», вот о ней-то и поведал нам в книге.
- В «Страже» мы проработали вместе около двадцати лет, - вспоминает Ирина Сталинская - известная журналистка, ныне глава пресс-службы администрации Североморска. - Я приехала в Североморск в 1969-м. «Торопись успеть» мне довелось читать еще в гранках. Крейн прослышал, что я в Саратове работала редактором в издательстве, и попросил вычитать готовящуюся к печати вещь… Кстати, у главного героя этой книги был прототип из Западной Лицы. Леня туда часто ездил.
Она с улыбкой вспоминает, как писал Леонид Александрович:
- Садился на стул, поджимал под себя ногу, закуривал свой любимый «Беломор». И так писал! К утру приносил готовый материал - очень аккуратно сделанный. Он уходил в набор почти без замечаний и правок…
Интересно, что тогдашняя «Стража», если судить по составу, была молодежной газетой - по словам Сталинской, вместе с ней в редакцию пришли сразу семь лейтенантов, да и журналисты со стажем, что там работали, зачастую были ненамного старше. Тридцать, тридцать с небольшим - какие уж старики…
- Мы многому у него учились. Быть честным, не врать. Крейн был, по сути, совестью коллектива… На собраниях вставал и высказывал свое мнение, независимо от того, что думало начальство. Подчас - в противовес всем. При этом мудрый человек, безусловно. Его журналистскими работами зачитывались. Он умел писать неказенно, непафосно, от души. Очерки - без барабанного боя, без лозунгов, только правда. Рядом с ним было стыдно плохо писать. Он был немногословен, и получить его одобрительную оценку - это дорогого стоило.
А вот как вспоминает о Леониде Крейне москвич, капитан первого ранга в отставке Владимир Ермолин, в восьмидесятые - молодой офицер, сотрудник «На страже Заполярья», а после - «Красной Звезды» и других крупных газет, в том числе «Известий»: «Роскошная седая шевелюра, смуглое лицо, неизменная папироса меж прокуренных пальцев, хрипловатый голос с покашливанием. Услышав этот голос в редакционном коридоре, я, начинающий корреспондент флотской газеты, ждал - заглянет или нет. Последнее означало, что мой материал в последнем номере «на разговор не тянет».
Он был из той редкой породы журналистов, что никогда не упускали случая сказать коллеге о его удаче. Всегда тонко, всегда искренне, всегда с очевидной радостью за тебя. Одаренный литературным слухом, подмечал фальшь или успех на уровне интонаций, полутонов. Авторитет его в редакции был таков, что многие, особенно молодые журналисты, мысленно поверяли свои строчки по Крейну - что-то скажет Леонид Александрович. Во всяком случае, со мной это было…»
- Да плохо мне без него! - отзывается, когда прошу рассказать о Крейне заслуженный учитель России, руководитель североморской фотостудии «Ваенга» Сергей Демченко (именно он - автор портрета писателя, который использован во втором издании «Торопись успеть»). - Ему можно было душу открыть. Никогда не предаст…
Вторая повесть Крейна, «Дуга большого круга», вышла лишь спустя десять лет после первой. И это совсем иная проза - и по языку, и по тому, как выстраивает автор взаимоотношения с читателем. Это именно Проза. Тот случай, когда литератор не называет (пошел - ушел, увидел - ненавидел), но мастерски показывает то, что делают его герои в тех или иных обстоятельствах. Примечательно, что здесь флот явлен нам не только в боевой, но и в житейско-бытовой сути.
Любая работа, любая, если выражаться казенным языком, «профессиональная деятельность», в том числе такая сложная и опасная, как работа военного, это не только фронт, но и тыл - обычная, как у всех, жизнь с ее маленькими и большими горестями и радостями. И такой «тыл» не менее важен, чем «фронт». В этом, собственно, и убеждает нас история офицера-подводника Павла Климова, которую Крейн представил нам дважды: сначала в прозе, а затем в кино, в фильме «Правда лейтенанта Климова», сценарий которого он сделал сам. Фильм вроде бы получился достойный, с очень популярными в те годы Андреем Ростоцким, Юрием Каморным, Еленой Кондулайнен, но все же средненький, обычный. Книга заметно лучше - драматичней, интереснее.
Что же до киноромана «Адмирал», то его жаль. Могла случиться хорошая вещь, настоящая, подлинная, а в итоге вышло что-то вроде тезисного плана, разорванного на части полотна, в котором картинки сменяют друг друга порой с избыточной, киношной быстротой, не позволяя полновесно осмыслить, прочувствовать текст. Безусловно, есть фрагменты мастерски сделанные, но не прописанные, не проявленные до конца. Характеры героев - зримые, реальные (ключом к ним служат поступки, действия персонажей), но лиц их - того, как они выглядят, мы не видим, не показывает нам их Крейн. Не потому, что не может, нет - просто не ставит перед собой такой задачи. Задача - кино! Которое, к сожалению, так и не состоялось.
Между тем «Адмирал» - это своего рода продолжение «Дуги большого круга». Те же герои, но словно бы на новом жизненном витке - и общефлотском, и собственном, карьерном и личностном. Не случайно несколько эпизодов из «Дуги» автор использовал и в киноромане.
Честно признаюсь, для меня загадка, почему Крейн написал так мало. Он прожил 60 лет, над первой самостоятельной вещью начал работать в тридцать с небольшим (кстати, самый благодатный возраст для прозаика - когда и опыт уже имеется, и сил еще в достатке). Получается, всего три небольших вещи за тридцать лет литературной работы. Ничтожно мало. Газетная текучка, тоже связанная с писаниной, только несколько другого рода, домашние заботы объяснением служить не могут. Один из писавших о Крейне товарищей по цеху как-то заметил, что после сценария «Правды лейтенанта Климова» тот «писал трудно, много лет не посягая на крупную форму, словно в атмосфере эпохи для него не хватало воздуха». Не знаю, не знаю: что ж, и в последние годы застоя, и в перестройку, и в постсоветском пространстве - все «воздуха не хватало»? Мне кажется, если есть о чем писать, ничто и никто помешать не сможет - все равно будешь…
В общем, не писалось. Творческий застой, по признанию дружившего с Крейном поэта-мурманчанина Владимира Семенова, прозаик переживал тяжело, мучился немотой. Это видно и по его стихам - последним, незадолго до смерти написанным:
За шагом шаг -
в мир призрачных
видений.
Мне кажется,
что я схожу с ума,
и, как ведущие в тот мир
ступени, -
мной книжек
не написанных тома.
Я их не написал -
наверно, из-за лени.
А может быть, не смог,
был суетен, несмел.
И вот схожу по ним -
как по ступеням
моих, но мной
не совершенных дел…
О флоте девяностых - тихонько умиравшем у причалов без горючки и запчастей, униженном, но не сломленном, Крейн написать не успел. Как и о нынешнем - вроде бы вставшем с колен, но еще отягощенном множеством проблем, давно уже не океанском, с трудом пробуждающем в себе память о былом величии. В его книгах отечественный Военно-морской флот навсегда останется по-советски многонациональным, могучим, готовым дотянуться до любой точки Мирового океана. Непобедимым. И дай Бог Леониду Крейну внимательных читателей, способных понять, что именно такой флот нужен России.