Нас пули с тобою
пока еще милуют.
Но, трижды поверив,
что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был
за самую милую,
За горькую землю,
где я родился,
За то, что на ней
умереть мне завещано,
Что русская мать
нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас,
русская женщина
По-русски три раза
меня обняла.
Это написано летом сорок первого. Абсолютно советским поэтом. И в то же время (и - в первую очередь!) - русским. Почему так думаю? Ну это, скажем, и по стихам видно, и не только по процитированным. У Константина Симонова многое было не так, как у советских, а именно что как у русских. С самого начала, с рождения: мать - дворянка - княжна Александра Леонидовна Оболенская, отец, Михаил Агафангелович, - полковник, а затем и генерал-майор Генерального штаба Российской империи. В Генштабе служил и отчим поэта - полковник Александр Григорьевич Иванищев.
Именно Симонов - тогда, в 1941-м, в этих, посвященных Алексею Суркову, может быть, лучших своих стихах «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...» обращается к истокам, к традиционным, исконным ценностям, к тому, на чем можно стоять (и выстоять!), - народу, государству, стране. Те самые «Деревни, деревни, деревни с погостами, как будто на них вся Россия сошлась, Как будто за каждою русской околицей, Крестом своих рук ограждая живых, Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся За в бога не верящих внуков своих...»
Само определение «русский», ставшее именем нашего народа, звучит в этом стихотворении с покоряющей настойчивостью, как заклинание, как защитный оберег. 10 раз он его (в разных грамматических формах) повторяет! Весьма условно, конечно, но сравнить можно, пожалуй, лишь с обращением Владимира Путина к Федеральному собранию в марте 2014-го, после присоединения Крыма. Вот уж где это подзабытое в девяностые-нулевые слово звучало в полную мощь! И то сказать, 2014-й для России звучит почти как 1914-й. Ощущение, что новая мировая война на пороге, а то и уже идет.
Война, к слову, время таких людей, как Константин Симонов. Людей особой, имперской закваски. Ведь Симонов, как я уже когда-то писал, по воспитанию и миропониманию был в первую очередь русским офицером. Сильным, дерзким, уверенным в себе и в стране, которой служит. СССР. И - России.
С Мурманском и нашим краем Константин Михайлович связан, пожалуй, больше, чем с каким-либо другим местом нашей Родины, если, понятное дело, забыть о Москве. Здесь он бывал многократно - и до войны, и во время нее, и после. Многое здесь в журналистской работе для него было впервые. Именно здесь впервые - на людях, на публике - прочитал свое культовое, ставшее легендарным стихотворение «Жди меня».
Симонов подробно рассказал об этом в своем дневнике. Все случилось в гостях у артиллеристов на полуострове Рыбачий, в октябре 41-го. Корреспондент «Красной звезды» Симонов и фотокор «Известий» Георгий Зельма приползли на наблюдательный пункт 193-го
дивизиона 104-го артполка (в «воздвигнутую над землей крошечную земляночку с двумя отверстиями - для стереотрубы и бинокля»), если судить по воспоминаниям его командира старшего лейтенанта Скробова, злые и недовольные жизнью.
Все прозаично: корреспонденты замерзли жутко, а у Симонова еще и зубы разболелись - в дневнике он в красках расписал, как двадцатилетняя докторша при свете керосинки мужественно рвала ему захворавший зуб.
Симонов прочел «Жди меня» за обедом, когда гости уже и отогрелись, и чуть-чуть выпили, и зубы Симонова «отпустили». Инициатором читки стал Зельма. Яков Дмитриевич Скробов (он после, между прочим, сделал карьеру - до генерала дослужился), оставил замечательное описание, как все это происходило.
Чуть позже появился и мурманский автограф «Жди меня...». Десять лет назад, в материале к 90-летию Симонова я отмечал, что автор написал его «по просьбе североморца Л. Добротина». Сейчас удалось установить, кто это такой был.
Личность, я вам доложу, прелюбопытная! Мурманчанин и майор, а потом москвич и полковник, Леонид Васильевич Добротин в момент знакомства с Симоновым был командиром оперативной части особого разведывательного отряда при штабе Северного флота. Он начал воевать с двадцати лет, еще в гражданскую, с 1918 года - в коннице, против Деникина и Мамонтова. Эскадроном командовал у Буденного. До 1926 года воевал на Кавказе, с тамошними абреками.
Только за Великую Отечественную Леонид Добротин награжден семью орденами! С осени 43-го воевал на Балтике, где был начальником штаба 260-й бригады морской пехоты БФ. Вот такой непростой адресат оказался у знаменитого симоновского автографа...
Именно Добротин был одним из организаторов нашей разведывательной работы в Северной Норвегии, инициатором привлечения к этой работе перешедших к нам после оккупации немцами их родной страны норвежцев. О первом таком рейде - группы старшего лейтенанта Георгия Кудрявцева - мы неоднократно рассказывали. Тот поход длился почти месяц, перед самым снятием на мысе Лангбунес разведчики попали в западню, часть из них, включая командира, погибли.
Симонову удалось встретиться с норвежцами из группы Кудрявцева, о рассказе одного из них (скорее всего Коре Ойена: «Это был, как тут называют, «русский норвежец», молодой парень, лет двадцати шести. Его родным языком был норвежский, но так же как его отец и дед, он жил в России, в Вайда-губе, на крайней северо-западной оконечности Рыбачьего) он убедительно и ярко поведал в дневнике:
«...Переправились на Рыбачий полуостров вдвоем (на самом деле вчетвером - это были Хокон Халвари, братья Миккельсены и Коре Ойен. - Д. К.), с тем чтобы сообщить сюда все полученные за последние две недели сведения о передвижении немецких транспортов, войсковых частей и о базировании немецких самолетов. То, что они по такому бурному морю проплыли в шлюпке на веслах шестьдесят миль и не потонули и добрались, следовало считать чудом. Правда, надо добавить, что они оба были норвежцы, то есть прирожденные моряки.
У меня так и стоит в ушах весь этот его рассказ, со всеми подробностями и мелочами. И его голос, и его совершенно особая манера речи, когда он, сидя в своей старой, просоленной фуфайке, поджав ноги на койке, говорил все это со своим сильнейшим норвежским акцентом, почти после каждой фразы повторяя очень забавно звучавшую в его устах присказку: «Едрит его в корень»...»
Как видим, белых пятен, связанных с пребыванием Симонова на нашем Севере, еще в достатке. Ну вот, к примеру, самая известная его мурманская фотография, сделанная в 1941-м в редакции газеты «Полярная правда». Публиковалась она часто, но вот кто на ней - поименно, словно никого и не интересовало. Да, Симонов, да, Раиса Троянкер, - в первом ряду третья слева. А остальные? Я могу назвать еще Константина Тюляпина - на заднем плане слева, в очках. Второй справа, кажется, еще один поэт и журналист Константин Бельхин. И все...
Самое печальное, сейчас найти тех, кто мог бы знать сотрудников «Полярки» военных лет в лицо, гораздо сложнее, чем, скажем, тридцать лет назад, когда я впервые увидел этот снимок. В общем, как говаривал классик, «мы ленивы и не любопытны».
Но вернемся к процитированным мной в самом начале строчкам. Там главное, что «я все-таки горд был». Несмотря, несмотря и несмотря. Звучит сегодня это необычайно остро, избыточно актуально. А вот следующая строчка - та, что стала заголовком этого очерка, и вовсе звучит, как приказ, как команда «В атаку!», как готовность встать за родную землю. Тоже актуально. Еще как! И спустя 70 лет для нас, русских, ничего не меняется.