Владимир Сорокажердьев не просто один из авторитетнейших писателей Кольского Севера, он из тех, кто стоял у истоков, создавал то художественное пространство, которое теперь принято называть мурманской литературой.

В его поэзии отражены лучшие ее черты: негромкая, без пафоса и патетики любовь к Отечеству и родному краю, людям и природе Мурмана, преданность ее суровой и сдержанной красоте.

При этом родом он вятский - детство и юность прошли в селе Богородском Кировской области. На Кольский Север Владимир Сорокажердьев приехал вслед за отцом - тот ходил в море на судах тралового флота. Школу окончил в Коле, в 66-м поступил в Литературный институт. Учился в столице в замечательное, очень поэтическое время.

Несмотря на тогдашних модных «властителей дум», Сорокажердьев смог избежать увлечения эстрадной поэзией, что была так популярна в 60-е. Его поэтический голос действительно негромок, но говорит он вещи подчас интимные, сокровенные, о каких надо говорить именно так - тихо-тихо, и только тогда тебя услышат. Тут криком не возьмешь, крик - для митинга, для толпы, а настоящий читатель стихов всегда отделен от толпы.

Любовь к родному краю воплощается у него не только в стихотворные строки, но и в страницы исторических, краеведческих исследований. Загляните в библиографию писателя - убедитесь, что публикаций о прошлом Кольской земли у него едва ли не больше, чем стихов.

Литературоведы нет-нет да и заспорят: кто все же Сорокажердьев в большей степени - поэт или краевед? Спорить тут нечего. Два этих разноликих существа живут во Владимире Васильевиче в мире и согласии, составляют суть его писательской, да и человеческой натуры.

Они равноправно и без склок в нем самом, в создаваемом им художественном и исследовательском мире благополучно сосуществуют. Его заслуги в историческом краеведении безусловны, всеми признаны. Мне же особенно дорог вклад Сорокажердьева в краеведение литературное: его работы, составившие сборник «Здесь ясен горизонт», всегда интересны, а подчас и единственны - достаточно вспомнить очерки о Раисе Троянкер, фактически, неведомым современному читателю поэтах Константине Тюляпине и Александре Коваленкове, авторе «нежных, дымчатых рассказов» Юрии Казакове или мурманском следе Сергея Есенина.

Однако сейчас, признаюсь, поэт Сорокажердьев, как мне представляется, много интереснее Сорокажердьева-краеведа.

Какой же резкий поворот обозначился в последние годы в поэзии Владимира Сорокажердьева! Решительный поворот. Давным-давно уверивший всех, что он - тихий лирик, певец родного края (и вятских мест, откуда он родом, и Кольского края, где живет многие годы, где состоялся как писатель и человек), его природы и судьбы, Сорокажердьев неожиданно стал отчетливо, последовательно публицистичен, подчас даже остро актуален. Причем это не тупое, узколобое далекое от поэзии стихотворчество, стихи, напоминающие передовицы советских газет, из разряда «он шел впереди с автоматом на груди». Нет! Это именно поэзия, хоть и темы, которые исследует автор, на первый взгляд, не слишком поэтические.

Примеров тому не счесть: это и похожее на путевые заметки приехавшего в современную Финляндию за сувенирами и впечатлениями туриста «Мурманск - Ивало», в концовке вырастающее в глубокий, потрясающий читателя образ:

Отчего же покой мой нарушен

В этой снежной и чистой зиме?

Сколько езжу здесь,

Сколько мы дружим,

А «кукушка» опять на уме.

Ветку памяти снова нагнуло

В глубину той зимы и огня,

И в отца снова метится пуля,

Но, наверное, больше - в меня.

Такие стихи, как раньше говаривали, неизбежно заставляют задумываться. И подобных у современного Сорокажердьева немало. Это и «Очередь», и «Я не скажу, что жили плохо...» (хоть в этом-то привольно живет как раз таки очарование тихой лирики - не громкое, но ясное), и «Суета музыкального мусора...», и «Воинское поле», и многие другие.

В этом достойном ряду особенно выделю «Парад». Вот уж где концовка, как и положено у больших мастеров, выводит разговор с читателем к новым, неведомым прежде смыслам и категориям. И там уже не признанный тихий лирик Владимир Соколов звучит, а великодержавный Киплинг, настолько явственно ощутимо в этих строчках державное дыхание, как я писал когда-то, «имперской музЫки круженье»:

Не воевали - ну и что ж!

Булыжник ценит дедов опыт:

Ту пыль с изношенных подошв

Перешагнувших пол-Европы.

И опыт тот перенимать,

Не сбиться с принятого такта,

И может, главное понять:

Здесь не кончается брусчатка!

Однозначно не кончается! Прав поэт. События полутора или двух последних лет - Крым, Украина, Донбасс и Сирия - нас в этом в очередной раз убеждают.

Столь же не равнодушен нынешний Сорокажердьев и к событиям, которые происходят не так далеко, а совсем рядом - может быть, на соседней улице, в соседнем дворе родного города. Он с большим вниманием, оставив на время Юркино и любимую тундру с ее рыбалкой и тоской по водке, обратился к городским темам, внешне, как кажется сначала, абсолютно бытовым, незатейливым, житейским.

Вдохновенно и преданно рисует он, как три женщины («красота их привлекательна не меньше, чем улыбки и наряды манекенш») на элитном магазине моют окна, пишет о Семеновском озере в редкие погожие мурманские дни, где лирическому герою светло «среди мордочек милых и рыл», про сирень на главном проспекте, где сирень - не главное, где в центре - «мама счастливее всех». Причем делает это с великими любовью и нежностью к столице Кольского Севера и его жителям, своим землякам.

Мы все время говорили о Мурманске Виктора Тимофеева, теперь, смею вас уверить, можем с уверенностью и неменьшим интересом изучать Мурманск Владимира Сорокажердьева. Он другой, конечно. Ближе к людям, к конкретике - отдельному двору, дому, человеку. Он не претендует на разговор с городом, но видит его в лицах, в деталях и подробностях, что всегда столь дороги и ценны нашему сердцу.

Да, конечно, Сорокажердьев остается тихим лириком - с этим ничего не поделаешь! Нам просто надо помнить, что представители этой поэтической школы никогда не чуждались разговора на самые сложные, высоко гражданские и остро социальные темы. Но делали это по-своему, очень тонко, без крика. Как один из классиков этого литературного круга - Владимир Соколов - как-то заметил: «Что-нибудь о России, Стройках и молотьбе?.. Все у меня о России, Даже когда о тебе».

Вот так же и у Владимира Сорокажердьева - большое (эпоха, страна, планета) никогда не заслоняет личного, частного, взгляд на него - всегда сквозь призму человека, подчас самого близкого и родного, как в уже упоминавшемся мной стихотворении:

Я не скажу, что жили плохо,

На времена обиды нет,

И та советская эпоха

Еще сердечно машет вслед.

Кому-то - фронтовое знамя,

Кому-то вымпел трудовой,

А мне - простой платочек мамин,

Как мотылек над головой.

Дмитрий КОРЖОВ.