Сегодня - день рождения замечательного русского писателя и нашего земляка Виталия Маслова, ему исполнился бы 81 год. В августе вышло из печати четырехтомное собрание его сочинений. А мы предлагаем вашему вниманию фрагмент из будущей книги о нем самом.
...Все чаще вспоминаю один наш с Виталием Семеновичем разговор. Было это в конце девяностых, незадолго до смерти писателя. У моего друга - поэта - в воронежском журнале «Подъем» как раз вышел перевод книги сербского публициста Деяна Лукича «Моя защита Радована Караджича». У меня готовилась к печати новая книга стихов.
Не помню точно, возможно, беседа эта состоялась, когда вместе встречали Новый год, двухтысячный. Виталий Семеныч вдруг стал говорить о нас, о нашем живом, зримом настоящем и вероятном будущем…
- Понимаете, ребята…
Так он начал говорить, а потом замолчал, задумался о чем-то, будто пытаясь что-то домыслить, точнее - четче определить то, что хотел сказать. После короткой паузы продолжил:
- Понимаете… У вас вроде бы все есть.
Дальше он перечислил все, чем, как ему казалось, мы уже обладали, - все необходимые для писательства вещи. А потом заметил:
- Но этого мало. Вы будто над пропастью застыли. Нужен прыжок! А для прыжка, того, что у вас есть, мало.
Он вновь смолк, поглядывая на нас с тревогой, несколько даже оценивающе, будто проверял, насколько мы внимательны, насколько готовы воспринять то, что он готов нам сказать.
- Нужно, чтобы вас… - здесь он опять остановился, будто отчеркнул главное, самое важное в сказанном слово, - ...расщепило.
Мы примерно представляли, о чем он. Но все-таки, как потом поняли, не вполне, не вполне. Сам термин - удивил, несколько позабавил тем, что едва ли не из ядерной физики позаимствовал его автор. Что, в общем, естественно для радиста «Ленина», атомщика. Да, расщепление атомного ядра высвобождает энергию, причем энергию невиданную. Ту самую, что позволяет атомному ледоколу резать льды, как мамин праздничный пирог. Это не просто сила. Это - мощь!
Вот об этой-то силище и говорил нам Маслов. Точнее, говорил он о том моменте, который позволяет обрести подобную неохватную мощь, о которой прежде и помыслить не могли - ни ты, ни те, кто тебя знал.
Тогда, в конце девяностых, мы лишь очень приблизительно представляли, что это такое - «расщепило». Отчасти казалось это определение и странным, и нелепым. И совсем не понимали, какое это отношение может иметь к нам, молодым поэтам. Наверное, чтобы понять, нужно пережить.
Теперь я понял. О том, что «расщепило» меня, я знаю. А что «расщепило» самого Виталия Маслова? Что сделало его писателем того уровня, той высоты, той пронзительной мощи, которая столь отчетливо ощутима в «Восьминке» и «Зыряновой бумаге»?
Ответить однозначно чрезвычайно трудно. Как и в ядерной физике, момент этот тайный, скрытый от глаз. Нам виден лишь результат. А как происходит «расщепление», что стало главной его причиной - об этом только и можем, что догадываться…
Ну да, хорошо известна фраза прозаика Владимира Личутина про боль за родную деревню Семжу, которая создала писателя Маслова. И сам Виталий Семенович по этому поводу в интервью архангельскому журналисту Сергею Доморощенову обмолвился - мол, с Личутиным спорить трудно. Конечно, прав тот был, безусловно, прав.
Но это, если вести разговор на уровне обобщений, на уровне всей жизни. В беседе же с нами Маслов, как мне представляется, имел в виду несколько иное. «Расщепление» - момент очень конкретный, возможно, связанный с некоей частностью, с эпизодом, который дает старт, запускает те механизмы, что уже готовы были к взрыву, к тому, чтобы раскрыться, зазвучать. Боль за Семжу не оставляла Маслова смолоду. Однако зазвучала она в книгах - в полную силу, мощно - в определенный час. После того самого «расщепления».
Это всегда испытание. Тяжелое. Порой - на границе жизни и смерти. Из тех, что если не убивают, то делают сильнее. Когда все, чем жил ты прежде, чем продолжаешь жить, обостряется до предела. И боль обостряется предельно, до края. Для кого-то таким испытанием становится война, для кого-то - тяжелая болезнь, для кого-то - гибель близких, для кого-то - любовь… Иногда все это происходит с человеком сразу - так, будто весь мир против тебя, словно волна черная накрывает с головой - попробуй выплыви. «Выплыть» способен не каждый. Не каждый.
Вот так кончаются стихи…
Осенний день по грязным лужам
Снежинки мокрые топил,
И ветер нудно ныл наруже,
И кто-то, стоя у окна,
Сказал задумчиво и прямо:
- Ты зря торопишься. Она
Из ЗАГСа нынче. Вышла замуж.
И словно нет меня. «Ушли
Погреться в катер вместе с мужем.
У пирса. Тоже ждут прилив…»
Лишь пять шагов по грязной луже!..
Будь, осень, проклята твоя
Скупая, нудненькая качка!
И изменить ничто нельзя,
И неохота руки пачкать.
И едем вместе три часа! -
Чужие… Сумрачны. Тихи…
Вот так и кончились стихи.
Стихотворение относится к концу пятидесятых - началу шестидесятых годов. Это, конечно, не ответ на вопрос, что его «расщепило». Лишь штрих один, одна из частностей, деталей, что и составляют нашу жизнь. Из тех подробностей, что делают нас другими.
Этот итог страшный - без слез, сквозь зубы, спокойно и жестко, как о данности, с которой ничего не сделаешь, есть она - и все тут: «Вот так и кончились стихи…» Это не столько о стихах, это прощание с юностью, с собой прежним. Но и стихи скоро кончились. Началась проза. Большая. Взрослая.
Интересно, что вот этот момент, рассказанный в стихотворении - «у пирса тоже ждут прилив» и так далее, мы находим и в масловской прозе, в повести «Не хочу, чтоб родился сегодня» (она, как и процитированное стихотворение, вошла в его собрание сочинений). Только вот это «и т. д.» там, разумеется, заметно объемнее, основательней, хоть и без той пронзительности, что в стихах.
В этой небольшой вещи нам явлена вся история любви главного героя повести Валентина Широкого, которую он сам рассказывает на дизель-электроходе «Обь», идущем в Антарктиду, своему товарищу по пароходу и морской судьбе радисту «Оби» Виталию. Здесь автор, на мой взгляд, един в двух лицах: он и говорящий, и слушающий, словно сам с собой беседу ведет. Разумеется, о самом главном, о том, что болит.
Главный герой, курсант мореходки, знакомится с главной героиней, учительницей Гелей, на каникулах в родной деревне. И влюбляется. И решает действовать - сразу, без раздумий:
«И еще я не понимал, что разговоры о женщинах, которые, раскрыв рот, глотал я в курсантской среде, удалые рассказы о легких успехах на любовном фронте никакого отношения к любви не имеют!
Я не понимал, что в противоположность этому - любовь прежде всего в человечности, стеснительности, радости. Я не понимал этого и решил, что я должен идти напролом, быть настоящим курсантом и моряком. Назавтра вечером, когда мы кончили играть в лото у учительницы, хозяйка, Геля, Ванюшка и я - и когда Геля пошла открыть ворота в темном холодном крыльце, я попытался обнять ее, а когда она оттолкнула меня, - силой заломил ей руки и поймал в темноте ее губы.
Она не ударила меня, когда я отпустил ее руки…
- Я люблю, - пробормотал я.
- Так любит скот, - ответила она. - Не смейте подходить ко мне...»
Но все-таки все сложилось хорошо: они и помирились, и письма стали друг другу писать. Валентин влюбился всерьез, да и девушке он, по всему видно, был небезразличен. Но, когда он в очередной свой приезд позвал ее с собой - курсанту нужно было доучиваться год, а потом ехать по распределению, - она отказалась. Он по-прежнему писал ей, и она ему писала. А когда вновь приехал в Мезень и ждал на причале катер, от знакомого лоцмана узнал, что Геля вышла замуж, только из загса, здесь же тоже ждет катер, с мужем. В общем, все, как в стихах.
«Я выронил чемодан и неуклюже повернулся к нему. Так, наверное, подстреленные поворачиваются в последнем движении туда, откуда прилетела пуля. Крикнуть лоцману, бросить в его конопатое черное лицо, что он врет. Бежать к катерам, распахивать двери, найти ее, схватить за руку, сказать, что она убила меня и мое счастье? Бежать к самолету, пока он не поднялся, и лететь обратно? Просить землю, чтоб провалилась подо мной и скрыла меня от…»
Все так. Но в повести, в отличие от стихов, есть и продолжение. Да какое! Свадьба. На которой Валентин слышит, как невеста говорит подружкам (те вывели ее из избы, где поет и пляшет свадьба, где гульба выше неба, на улицу - вдохнуть свежего воздуха):
« - Боже мой… И не мог он прилететь хоть на денек раньше, сокол мой… Думала, забыл, думала, хохочет над моими письмами. А он сердцем услышал…»
Дальше, как в сказке, бросается Геля к Валентину, и тот уводит ее в боковушку. И там становятся они мужем и женой - не на бумажке, на деле... Свадьбу завершает роскошная, во всю ивановскую, драка.
А разговор двух моряков «Оби» завершает телеграмма от Гели: «Родился сын тчк полмесяца назад вышли из родилки тчк уезжаем навсегда тчк не ищи тчк прости».
И концовка там замечательная. Сначала о Валентине:
«Он приоткрыл рот и, глядя на радиограмму, все вбирал и вбирал в себя воздух, пока не перекосились его губы и брови, и показалось мне, что он застонал страшным неслышным нечеловеческим стоном. Он сложил бланк вдвое, потом вчетверо, еще раз перегнул, и вдруг сам сделался меньше, оглянулся растерянно и, перетирая ладонями радиограмму, сказал медленно, глядя в глаза мне и не видя меня:
- Как же… Ну и что?.. Где же они? Ну, какая же разница? Все равно я люблю больше всего на свете. Их люблю…»
И дальше - о невольном свидетеле происшедшего:
«...Больше всего меня поразил взгляд матроса, который, ожидая радиограмму, сидел на диване за передатчиком и который доказывал мне, что нет и не может быть настоящей любви, что не нужна она вовсе моряку. Сейчас он смотрел на Валентина, и была нескрываемая зависть во взгляде его. Я не знаю, полностью ли матрос осознал всю беду, которая обрушилась на Широкого, но я увидел, что и он понял: любовь, даже самая страшная, самая разнесчастная, распахивает перед человеком такой многокрасочный мир, дает человеку такую способность видеть и чувствовать, какой навсегда лишен человек, если его обошел бог любовью...»
Представление собрания сочинений Виталия Маслова читателям состоится в областной научной библиотеке в эту субботу, 3 сентября, в 15 часов.