Как вас теперь называть?

- Да, и пишите мою фамилию только через «о», - попросил он на прощание после нашей беседы о походах, рыбалке, творчестве.

- Ну, Со-ро-ка... Буква «а» ведь присутствует?

- Нет, - решительно отмел он, - у меня по паспорту все «о». Букву «а» я сам придумал, когда стал печататься. Такая вот юношеская прихоть была, решил разнообразить звуками свою фамилию. Теперь везде пишу, как в паспорте: Сорокожердьев. Это возвращение к истокам, так сказать.

Что ж, хозяин - барин. Но суть его творчества, его мировоззрение, отраженное в его поэтических и краеведческих книгах, не изменились. Передо мной по-прежнему сидел поэт, краевед, неутомимый рыбак и вообще душевный и интересный человек - Владимир Васильевич Сорокожердьев.

Именно под такой фамилией, со всеми «о», он появился на свет в 1946 году в городе Кирове. Когда-то этот город назывался Вяткой, еще ранее Хлыновым. Как видим, имя собственное не значит постоянное.

Вырос в селе. Леса, луга, речка - это раздолье его детства, его ребяческих забав. Вырос, можно сказать, на природе.

Читать научился сам, хотя, по собственному признанию, за время летних каникул после первого класса забыл алфавит, точнее, порядок букв в нем.

- Все лето пробегал - речка, лес, картошка печеная, грибы, рыбалка... С соседскими ребятами на великах... Какой там алфавит?! - разводит он руками.

Как ни странно, к школьному предмету литература был равнодушен. Впрочем, здесь многое зависит от учителя. Не любил математику: «Не мое». А вот история с географией - это было его. Эти предметы он любил.

На последнем году его обучения в школе семья переехала в Мурманскую область, так что окончил ее уже в Коле. После работал шофером, эту профессию получил еще в выпускном классе. В институт однако твердо решил поступать только в литературный. Хотя имел и запасной вариант: если не пройдет творческий конкурс в литературный, пойти на журналистику.

И сейчас, 60 лет спустя, радуется, что не пришлось стать журналистом, иначе, считает, заглох бы в нем поэт. «Что, как правило, бывает», - отметил он.

Хотя как сказать, многие поэты Заполярья не по одному десятку лет работали (и работают) в СМИ и не были оставлены музой. Вспомнить хотя бы Владимира Смирнова и Виктора Тимофеева.

Тропа, натоптанная за полвека

- Знаю, что вы до сих пор ходите на рыбалку, невзирая на возраст. Вам в этом году уже 77 лет. Сами ли идете по лесу с рюкзаком много километров, или вас к водоему подвозят, сажают на берегу и удочку в руки вставляют? - интересуюсь я.

Это не праздный интерес: 77 лет - возраст, действительно, ощутимый. Годы вообще резко начинают напоминать о себе где-то после 70. Кому-то, может, и раньше. Поэтому пожилой (не престарелый) человек с палочкой, едва переставляющий ноги, - частое явление на улицах наших городов.

Ну а пожилой с рюкзаком за плечами, отмахивающий километр за километром по лесной тропе не один час - как раз явление редкое. Он, правда, тоже с палочкой, но эта палочка у путников зовется дорожным посохом - ветки отводить, топь болотную прощупывать, ну и опираться, особенно когда в гору поднимаешься.

Забегая вперед (о поэтическом творчестве Сорокожердьева чуть позже), не удержусь процитировать его строки, посвященные верному помощнику: «А в руке - обязательный посох, по-походному - «Третья нога». Сообща путь, конечно, отыщут, даже, если совсем незнаком, две ноги в сапогах - сапожищах, вместе с той, что идет босиком.»

Есть у поэта изба в тундре, ее когда-то подарили саамы. Он избу восстановил, подправил и ходит туда с 1973 года. За полвека тропу уже набил. Летом до избы идет пешком, всего 20 километров. На полпути сделали с сыном землянку, чтобы переночевать.

- Раньше, когда молодой-то был, до пятидесяти лет,- рассказывает он, - весь путь за один присест проходил без ночевки. Летом - ногами с рюкзаком за плечами, зимой - на лыжах с волокушей. Теперь же от дороги до землянки мы с сыном идем четыре часа, затем ночевка, на следующий день еще три часа пешего пути, затем на лодке - весельной - минут двадцать по воде. Сын меня провожает от дороги - или до землянки, или до избы. А там я живу один. Ухожу на месяц. И так провожу в тундре лето, осень - до октября. Потом дома до весны, а весной на снегоходе снова туда.

Как он признается, рыбалка - это уже давно не повод уходить в тундру:

- Не рыба важна, а творчество. И для меня там не рыбацкая изба, а творческая дача.

Хотя рыбу ловит. Питаться-то надо, не окорочка же из города с собой тащить. Ну, и пару хвостов домой надо обязательно принести. Когда-то килограммами ее носил, как вспоминает. Но время меняет приоритеты.

- Ровесники встречаются на лесной тропе - так же, с рюкзаком? - спрашиваю у него.

- Я один остался. Все, с кем ходил, дружил, уже ушли - рыбаки и литераторы. Был такой фотограф Константин Моисеев, он еще в «Полярной правде» работал. Для меня пример: до 80 лет один ходил по тундре, рыбачил, рисовал. Его давно больше нет. К слову, я ведь не богатырь, не здоровяк, давно уже хорошие руки удачно операцию на сердце сделали, большое им спасибо.

Кстати, по состоянию здоровья он в молодости в армии не служил. Тогда не сердце беспокоило, другие проблемы были, но в 42 года призвали на пару месяцев в группе писателей на курсы «Выстрел», чтобы познать армейские реалии.

Именно жизнь в природе, на свежем воздухе, с систематической физической нагрузкой, дает свои плоды. Не последнюю роль играет и творчество. Мозг тоже надо заставлять работать.

Все звери в избу к нему

И все-таки лес для человека - это гостевой дом, который ему предоставляет природа. Хозяева в лесу - звери. Так, во всяком случае, они считают. Поэтому и в избу нашего героя заходят не церемонясь. Само собой в отсутствие человека.

- Повадилась как-то росомаха, - рассказывает Владимир Васильевич. - То угол избы прогрызет и зайдет, то подкоп сделает. А там уже хозяйничает от души. Все с полок на пол скинет, все посшибает. Однажды даже в избе ее застали. Лопатой пришлось выгонять, уходить не хотела. Но чаще бывало так: приходим, погром есть, росомахи нет. Пришлось и стены, и крышу полностью железом обить. Железо ей не прогрызть.

Рассказал он и про медведя, который иногда подходит к избе, привлеченный рыбьими очистками. Однажды подошел к избе совсем близко, метров на 25 - рыбу на берегу подъедал. Как поведал бывалый рыбак, медведь боится стука железа. Поэтому, когда Сорокожердьев постучал железной лопатой по железной избе, топтыгин убежал. Но потом снова пришел доедать. Так что рыбу чистить пришлось подальше от избы, чтоб косолапого не приваживать.

- Норки тоже рыбу таскают. Я ее вялю: на стену избы развешу, они тут как тут. Но теперь, на железные стены, им не залезть: скользко. Ласки, мыши, все здесь пасутся. Одно лето семья куропаток жила рядом. До того ко мне привыкли, что уже не боятся. Ходят по двору, как куры. Однажды стою у избы, куропатка ходит, что-то в земле ищет, а сверху кречет на нее камнем упал. Только перья полетели. Но она от кречета отбилась и побежала ко мне прятаться. Кречет улетел. А она посмотрела на меня внимательно и пошла по своим делам.

Так, в общении со зверьем, и живет один.

- Мне одному хорошо, - говорит. - Даже приемник перестал с собой брать. Как-то заходят в избу рыбаки, они мимо проходили, и рассказывают, мол, в Америке теракт, разрушены нью-йоркские башни-близнецы. До этого все после Брежнева генсеки поуходили, когда я в лесу был. Хотя мобильная связь здесь сейчас есть, так что не совсем уж я оторван от жизни. Если что, жена позвонит или сын... Но главное, что нет телевизора! Дома он у нас в каждой комнате - отвлекает. Зато здесь простор для творчества большой, сопутствующая обстановка, наоборот, настраивает... Изба - моя творческая дача, - последнее выражение он не раз повторял в нашем разговоре.

Сам Ошанин хвалил

Стихи он начал писать еще в школьные годы. В выпускном классе уже печатался в мурманских газетах. Начинал с «Комсомольца Заполярья», потом и с другими газетами стал дружить. Печатал не только стихи, но и статьи на краеведческие темы.

Когда поступал в Литературный институт имени Горького в Москве, стихи, предложенные им на творческий конкурс, рецензировал сам Лев Ошанин. Они ему понравились, хвалил. Профессор кафедры литературного мастерства Ошанин много лет вел в вузе семинар для молодых поэтов.

Окончив институт, Владимир Сорокожердьев вернулся в Мурманск, и начался его творческий путь, типичный для пишущей братии тех лет. Работал в газете, потом в Географическом обществе, потом проводником почтового вагона на железной дороге.

- Тогда и другие наши поэты работали проводниками - Володя Семенов, Саша Миланов, - вспоминает он. - Возили посылки в Баку. Туда - с рыбой, она, как правило, текла. Оттуда варенье - тоже текло. А мы совмещали приятное с полезным. Писали в пути. Неделю туда, неделю обратно, месяц отдыха. Работать было можно. Я и машинку свою печатную брал в дорогу. Уже книжки были, уже в Союз писателей приняли. Когда разъездную контору в 90-е закрыли, сторожем работал в Юркине, на даче состоятельного человека. Там тоже условия для творчества были неплохие - на берегу Туломы, в лесу. В общем, тянул свою писательскую лямку всю жизнь.

В 90-е годы у него стали выходить краеведческие книги, в основном историко-документальные очерки о морской войне на Севере, о старинной Коле. Кстати, коляне высоко оценили творческие усилия Сорокожердьева, присвоив ему звание почетного гражданина города Колы.

Всего у него 15 краеведческих книг и 8 поэтических. Но скоро, в начале июля, выйдет девятый сборник стихотворений, написанных в последние пять лет. Он называется «Две воды на коромысле». В нем речь идет о том, о чем поэт Владимир Сорокожердьев пишет всегда, рассказывая о мире природы, о своем чувствовании ее, своем согласии с ней.

Книгу я еще не видела, но автор принес мне почитать ту ее часть, тематика которой как раз полностью соответствует нашему разговору - о походах, жизни в лесу, рыбалке, грибах, птицах.

В отдельных строчках здесь сосредоточено все, о чем он мне говорил многими словами. Поэтический же язык афористичен.

«Я Кольской тундры верный ученик...» - это годы его жизни, проведенные в лесу, в тундре.

«Пожить привольно, без оглядки, отнюдь не ведая тоски, играть с домашним миром в прятки, а с местным миром - в поддавки» - это для него счастье, уйти от городской суеты, от бесконечного потока информации в лесную тишь и благодать, где найти со зверьем общий язык порой гораздо легче, чем понять, куда сегодня стремится человечество.

«С росомахой закурили трубку мира, не грызет уже углы моей избы... Так живем мы, не спеша зимой и летом, тундру чувствуя глазами и спиной: вдруг оглянется - не я шагаю следом? Оглянусь я - не она ль идет за мной?» - это как раз об отношениях с местным миром.

У него обитатели этого лесного, тундрового мира понимают не только друг друга, но и городских пришельцев. И ворона ворчит, что соблазняет ее рыбак раскрытым рюкзаком, откуда можно бы поживиться, да страшные сапоги стоят рядом. И грибы бегут к человеку, чтобы скорее в корзину попасть. И даже редкое в его стихах присутствие техники сравнивается со зверьем. Это снегоход «Ямаха» - «сам на зверя лютого похож». Но он же и очеловечен: «Я ему, любимому, внушаю: где спрямим, а где-то обогнем. Он дрожит, дорогу предвкушая: а куда сегодня «ямахнем»?

Или вот еще: «Полной грудью, а не по наперстку разбежавшимся утром дышать...» Вот этим ощущением воли, свободы и соблазняет нас Владимир Сорокожердьев, показывая преимущества такой скитнической жизни, к которой иногда очень полезно прибегать, чтобы сохранять свой душевный баланс.