Второй раз на Кольском полуострове проходили литературные чтения «Колычевская осень» (16+). Они прошли в кандалакшской библиотеке, которая ныне носит имя поэта, где состоялась встреча писателей, приехавших из разных городов нашего края, и в Мурманской областной научной библиотеке. Там также встречались поэты и прозаики, говорили о заполярной поэзии. Одним из любопытных событий литературных чтений стала виртуальная экскурсия «Колычевский Мурманск» (16+), которую провела вдова писателя Вера Колычева, рассказала много любопытных деталей, связывающих творчество Николая с улицами, парками, дворами областного центра.
Когда под стол пешком ходил
«А вы знаете, где родился Колычев, где он прожил свои первые пять лет?» - вопрос, который может поставить в тупик даже знатоков его биографии. Конечно, на свет он появился в роддоме, а оттуда родители привезли его в большой деревянный дом, до недавнего времени стоявший на перекрестке Либкнехта и Челюскинцев. Тот самый, который перед сносом разрисовали огромным осьминогом.
Жизнь
на белом свете хороша,
Как в те дни, когда ходил
под стол пешком, -
напишет он много позже.
Не успел пойти в первый класс, как родители переехали в Кандалакшу. Там он учился и рос. Но Мурманск не вылетел из его жизни. Он часто приезжал сюда - и по работе, и для встреч с друзьями.
Ах, Мурманск!
Все пути туда ведут,
Где ищет пятый угол
ветер жуткий.
Вот «Арктика» -
привычный мой приют,
Где я пригрелся
за пять-двадцать в сутки.
Да, не имея жилья в Мурманске, Колычев пристраивался в гостиницах. И в «Арктике» - чаще всего, про нее он сочинил целый стихотворный триптих «Гостиница».
А завтра надо
денег одолжить.
Живу в роскошном номере
отдельном,
В себе едва
поддерживая жизнь
Двухразовым питанием
в неделю.
На кожаном диване
Когда Николай решит окончательно обосноваться в Мурманске, ему разрешат поселиться в Союзе писателей на улице Полярные Зори. Кстати, именно в те времена я впервые встретился с ним. Помню, как глава областного мурманского Союза писателей Виталий Семенович Маслов - человек очень добродушный, внимательный, за версту видящий толковых поэтов, нас познакомил. Со своим строгим, но улыбчивым взглядом, борода лопатой, по-поморски окая, он громко выговаривал еще безбородому Николаю за какой-то не очень хороший поступок. И - потребовал отдать рукопись, чтобы тот ее ненароком не потерял.
Полярные Зори Колычев потом назовет улицей «с самым высоким названьем» и признается, какое это «великое счастье - вернуться однажды в свой город и прямо с вокзала дойти до любимых друзей»:
Я по ступеням всхожу
на Полярные Зори,
Улицу Мурманска
с самым высоким названьем.
- Да, действительно какое-то время, пока не получил квартиру, он жил там. В зале заседаний до сих пор стоит большой кожаный диван, на котором он спал. По вечерам там были встречи писателей. Там проходила и наша свадьба, - рассказала Вера Колычева.
- А как вы c ним познакомились? - спрашиваю я.
- Это было на корабле, на поэтическом вечере. Я училась в пединституте на филфаке, пописывала стихи. Он в тот вечер был в дурном настроении, плакался на жизнь, что, мол, никому Колычев не нужен. А я - вся такая молодая, гордая - сказала ему: «Конечно, та-кой Колычев точно никому не нужен!» Так мы познакомились и разругались. А через пять лет поженились, - рассказала Вера Леонидовна.
Над «Юностью», рядом с «Родиной»
Когда мэром Мурманска был Олег Петрович Найденов, Николаю дали квартиру на проспекте Ленина, в доме, где кафе «Юность». И в окрестностях этого дома в прогулках он часто проводил время, писал стихи. И зачастую его размышления были невеселыми.
Пиво кончается.
Спать - не хочу, не могу.
Выйду на улицу -
и захлебнусь безнародием.
И по привычке потопают ноги
к ларьку,
Кинотеатр огибая,
зовущийся «Родиной».
И, конечно, Пять Углов. Сюда он приходил с гитарой, пел песни, развлекая народ.
На Пяти Углах
На семи ветрах
Лужи смотрят ввысь,
Звезды смотрят вниз.
Вера Колычева рассказала, как Николай порой приходил к памятнику Кирову, разговаривал с ним. И, естественно, это не могло не отразиться в стихах - о том, что «кончилась хмурость, а радости нету», что «по скверам цветенье, а мне так тоскливо», о расставании с любимой девушкой и о том, что «Киров не мирит, хотя и Мироныч».
- Он очень любил памятник Анатолию Бредову, от него он шел к Кириллу и Мефодию. Там он часто гулял, сидел в этом сквере, размышлял по пути в библиотеку. А оттуда в Союз писателей. Таков был маршрут, - рассказала вдова поэта.
Скудоцветие. Сероводие...
Надо мной - небеса угрюмые.
Предо мною -
Кирилл с Мефодием.
Я стою - и о жизни думаю.
А еще, стоя перед этим памятником, Николай думал о своих писателях-наставниках - Виталии Маслове и Викторе Тимофееве, представлял их в образе первоучителей.
«Это же его мама!»
- Еще одно место, где он бывал, - детско-юношеская библиотека. Ему часто приходилось общаться с библиотекарями и учителями. Колычев говорил, что если бы он не женился на училке, то выбрал бы библиотекаря, - рассказала Вера Леонидовна. - И, конечно, он заходил в гости к Валентине Евгеньевне Кузнецовой, создателю есенинского музея. Она его всегда встречала, угощала чаем-кофе. Некоторые даже говорили: «Почему она так хорошо к нему относится, помогает ему, всюду продвигает? Это же его мама!»
Чуть дверь приоткрыв,
просочусь через щель
тихой тенью я,
Замру возле входа,
где узкий меж стендов пролет.
Еще не увидев меня,
Валентина Евгеньевна
Узнает. И скажет мне
«Здравствуй» и кофе нальет.
Выходя из библиотеки, Колычев всегда проходил по Аллее писателей, вглядывался в лица своих друзей, уже ушедших из жизни. Сейчас здесь стоит и его бюст. Сам же Николай в своем стихотворении «Смерть каждому готовит пьедестал» писал: «Я памятника не воздвиг себе, поскольку не был я его достоин». А еще он говорил, что с каждым годом все грустнее и грустнее ходить по Мурманску. Потому что чаще встречаешь не друзей своих, а памятные доски на домах, где они жили.
Здесь нет его.
И это - насовсем…
И горечь набухала
в горле комом:
Всё больше их -
домов моих друзей,
Которых никогда не будет дома.
Не пером, а лопатой
В одном из стихотворений о любимом городе он написал: «Мой Мурманск! Не будет ни слова плохого!» А вскоре пришлось написать «Я Мурманску не нужен».
Пусть будет путь неведом
и темен, как ночь!
Уеду я!
Уеду из Мурманска - прочь!
Вот что рассказала об этом Вера Колычева:
- Были такие чиновники одно время, которые поэтов совсем не замечали, было мало заинтересованности в их поддержке. Одна такая вице-губернатор заявляла: «Какие там поэты? У меня таких поэтов - на каждом углу». И книги приходилось издавать за свой счет, и в поездки к читателям на свои деньги ездить. А мурманчане Колычева любили. Он ходил по улицам, со всеми разговаривал, общался, даже с незнакомыми ему людьми, которые его узнавали.
Времена были голодные, безденежные. И он решил пойти работать кочегаром. Три сезона, три зимы, отработал в Дровяном, кидал уголь в топку.
- Но на творчестве его это не отразилось. Это не то, что у Цоя - романтика. Это был тяжелый труд, - продолжила Вера Леонидовна. - Но он был очень рад. Он вообще любил физический труд, любил упахаться. Когда на дачу с весны до осени уезжал, впахивал сутками. Худел, приезжал 44-го размера, выпадал из брюк, а за зиму отъедался. А тут и зимой - кочегарка, всегда был в форме - плечистый, рукастый.
Я твой житель!
Мурманск в колычевских стихах разный, всесезонный, черно-белый, разноцветный - с осенними дождями, холодными лужами, с темными метелями, долго ожидаемой весной и незаходящим полуночным солнцем.
Мурманчанки
из тяжелых шуб
Вылезли,
как бабочки из коконов.
Обращаясь к родному городу в стихах, он призывал его: «Не хмурься, мой Мурманск!» Возвращаясь из поездок, торопил поезд, который, как назло, «замер, словно вкопанный» в паре километров от вокзала.
Здравствуй слякоть!
Здравствуй, грязь моя!
Гниль листвы на мостовой.
Я вернулся!
Мурманск, с праздником!
Мурманск! Я опять с тобой!
«Я твой мытарь и пленник», - писал он, снова обращаясь к городу. Потому что этот город, в котором он родился, где научился ходить пешком под стол и где жил долгими полярными зимами, на лето сбегая на Беломорье, где дача, земля, топор и пила, тяжелый труд и - соленые грузди. Но осенью возвращался домой. Мурманск был его музой, его пищей. Убери город - и что останется? Только тоска, а ее и так и в жизни, и в стихах было достаточно.
Мой Мурманск!
Не раз я жалел тебя с горечью.
И ты мои беды
со мною оплакивал...
Я здесь. Я - в тебе!
Я твой житель!
Я - Колычев!
Не верю,
что все мы тебе одинаковы.
