Александр Александрович Миланов (1942, Запорожье - 2001, Мурманск)
Поэт, краевед, журналист. Окончил исторический факультет Петрозаводского университета. Служил на Северном флоте, после увольнения в запас остался жить и работать на Кольском Севере. Трагически погиб в тундре. Книги: «Два крыла» (М., 1977), «Посадочные костры» (1993), «Приворот» (2001).
Мне почему-то очень памятно, как он одевался, не то что шикарно, не то что со вкусом, но - широко, по-барски, хоть вроде бы не аристократ по крови ни разу, обычный парень с Украины, который стал у нас на Севере поэтом. Но эти его пальто шикарные! В том числе кожаное, в котором он ходил в последние годы, совсем не новое, изрядно траченное жизнью, потертое, но это еще большего очарования придавало и самому предмету одежды, и его обладателю. Шляпы еще. Он их любил, хоть в 90-е это не слишком модно было. Но - вроде абсолютная архаика - применительно к Миланову, в его руках начинала играть, выглядела и гармонично, и органично.
Есть много хороших устаревших слов, которые в советские времена были не слишком в чести, не подходили они к облику строителя коммунизма. Потому, наверное, и устарели, вышли из употребления. А вот Александра Александровича - его суть и образ бытования - хочется определять именно с помощью таких слов. Самые очевидные тут - жуир и сибарит. Он был жуир и сибарит. Великий любитель жизни, ее тайных и явных удовольствий: женщин, хорошей выпивки, веселой и шумной (а порой и тихой, проникновенной, интимной) компании, книги, с которой можно (почти как с девушкой) уйти от всех и без свидетелей насладиться вполне, всем - без изъятья.
Женщин он любил, да. Умел их очаровывать. И то сказать, обаяния он был редкостного, этому и поэзия, и внешний облик привлекательный помогали. Перед демоном этаким седовласым в роскошном кожаном плаще и щегольской шляпе - кто ж устоит?
И выпить любил, любил. Со вкусом это делал, без спешки и с пониманием. Помню, как мы в 1994-м вместе ехали на Рубцовские чтения в Апатиты в одном купе. Надо сказать, чудесная компания тогда сложилась: мы с Дмитрием Ермолаевым, Миланов и Николай Скромный. Конечно, бесконечный заполуночный разговор о литературе, с чтением стихов, а подчас и с их обсуждением. Немножко выпивали. Занятно, но Миланов, который был на разливе, неизменно наливал себе две стопки. Мотивировал это дело нечетко, хотя и не без обыкновенного для себя изящества: «Это для меня и для моего чучуна...» Мол, некий чучун у него сидит под столом и тоже требует своего. В итоге, Сан Саныч, конечно, выпивал и за себя, и за того парня... Мы не препятствовали.
Замечательно вспоминает Миланова еще один писатель-мурманчанин, которого нет уже с нами, краевед и прозаик-документалист Михаил Орешета. Вот фрагментик из очерка «Птички-вестницы»: «Как-то остановились мы на ночевку в селе Оленица у добрейшего нашего друга Василия Никитича Кожина. Утром наблюдаем такую картину: на берегу моря стоит занесенный снегом карбас. В нем восседают поэты Миланов и Синицын, и, сами себе командуя: «И раз! И два! И три!», гребут снег веслами...». Замечу, Сан Санычу в ту пору было под шестьдесят, а Викдану и того больше. Мальчишки! Абсолютные мальчишки.
Стихи... Стихи были разные, поэт Миланов неровный, совершенно советский, со всеми прелестями нашего не такого уж давнего прошлого. Включая заунывную идеологически верную заказуху вроде стихов о Ленине, как в сборнике «Начни с себя!», где увидело свет (в Москве, 50-тысячным тиражом!) стихотворение «Ходоки». Все цитировать не буду, но концовку, надеюсь, вы оцените: «Пока живем - идем мы к Ленину, Пока мы есть - мы ходоки».
Но были и другие стихи. Прекрасные - о любви, включая знаменитую «Галку» («На пути к Североморску...»), о нашем Севере, о природе. Очень теплые, почти всегда - с говорящими, зримыми деталями. В лучших стихах Миланову удается даже в небольшой пейзажной зарисовке от обычного описания того, что видишь вокруг, прийти к обобщению, подчас глубокому, иногда программному, как в стихотворении «Видеть небо, видеть лес...»
Ему прекрасно удавались и сюжетные истории - свидетельство тому «Бога прогневил...» и другие.
«Молодой Миланов - это отслуживший срочную на Северном флоте, красивый и энергичный парень, полный поэтического накала. Много читающий себя и часто - других, особенно популярных тогда Евтушенко и Вознесенского, порой резко критикующий коллег по перу... Читал он хорошо, душевно, подчеркивая прочитанную строчку резким взмахом руки. Зрители воспринимали Миланова на ура...» - так вспоминает о поэте и друге писатель Владимир Сорокажердьев.
Молодым я его не застал - годами не вышел, но разница в возрасте рядом с Сан Санычем была практически неощутима, настолько он оставался легким, подвижным, живым, вне прожитых лет. И манеру чтения, о которой говорит Сорокажердьев, я помню, и успех его у публики, и резкие, откровенные выступления на заседаниях литературного объединения - тоже.
Все это в Миланове жило - до последних лет. Он погиб, год не дожив до шестидесятилетия. Досадная, нелепая смерть по пути на рыбалку - под лед провалился, выбраться не смог. Очень рано ушел. Осталось ощущение недосказанности, что лучшие стихи не написаны, главные слова не сказаны.
Но и успел он немало: переводил саамских авторов, множество рецензий написал на книги писателей-северян, и цикл рассказов о природе нашего края «Рыбацкая бывальщина», который несколько лет кряду в «Мурманском вестнике» печатали, составил словарь архаизмов северных говоров, который до сих пор не опубликован. И стихи, конечно. Читайте!
* * *
Дождь прошумел и застенчиво сник.
Солнце стремительными лучами
Четко высвечивало на миг
Блеклые заросли молочая,
Темные избы с резными наличниками,
Мост, перекинутый через реку,
Чуть порыжевшее поле пшеничное,
Стадо коров на зеленом лугу,
Ветхий ветряк на пустынном пригорке,
Старый забор, позабытый погост, -
Все это русское, древнее, горькое
И бесконечно родное до слез.
* * *
Родина. Светлые рощицы.
Дали. Квадраты полей.
Тучи космато ворочаются,
Ветра порывы сильней...
Кончился дождик, и плавно,
В небо вписав полукруг,
Словно из-под наковальни
Радуга выпала вдруг.
* * *
Еще норд-ост гонцов не засылал
В поселок наш. Еще красны рябины.
Но по утрам дощатый сеновал
Посеребрен снаружи колким инеем.
Сквозь щели льются тонкие лучи
Медового застенчивого света.
Тишь и покой. Спросонок застучит
Мотор рыбацкий. Он далеко где-то.
Еще ты спишь. Тихонечко встаю.
Иду к заливу узенькой тропинкой.
Прекрасно утро в северном краю,
Прекрасна в мире каждая былинка!
Отлив и штиль. Песчаная коса.
Чего здесь нет: изломанные весла,
Изодранные в клочья паруса,
Сетей обрывки и морские звезды,
Шары литых стеклянных поплавков.
Я два из них возьму с собой на память.
А над поселком робкий хор дымков
Из труб печных струится вертикально.
Мне так милы: поморское село,
Мир светлых изб, что срублены навечно,
Вдали ветряк со сломанным крылом
И жителей неброская сердечность.
...Еще норд-ост изволит отдыхать,
На ветках провисает паутина,
Но нам пора отсюда уезжать,
Хотя и не закончилась путина.
Да, нам пора! Уложим рюкзаки
И, в город уезжая на моторке,
Увозим мы не только поплавки,
Не только...
ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ
Кто-то, видимо, великодушной рукой
Поразвесил на синем снежинки, как в праздник.
Понапрасну старается вечер своей темнотой
Мир, как шалью, укутать, -
Право, напрасно...
Может статься, снежинки - последние в этом году?
Осторожнее с ними, ловите их только губами,
Подставляйте лицо им, загадайте звезду,
Говорите сегодня особенными словами.
В мире столько любви, чистоты и тепла.
Мириады снежинок, парящих безмолвно.
Так поверьте, пожалуйста, люди, в свои два крыла.
...А они у вас есть. Безусловно!
* * *
Бога прогневил?
Мучал ли женщину?
Что натворил ты, мужик, с похмелюги?
Пьяные слезы столь же извечны,
Как завывание северной вьюги.
Он объясниться со мной порывается,
Пиво мешая с кабацкой тоскою.
Ежели водка слезой проливается,
Будем считать - что-то сталось с душою.
Пусть порыдает, пусть горько покается,
Будь же, пивная, исповедальней.
Пусть ему жизнь потаскушкой покажется,
Смерть - и подавно!
Он прохрипит: «Ну за что меня этак?
Мне изменила с моим же товарищем
Самая милая в мире из Светок...
Ты-то, браток, ты меня понимаешь ли?
Господи, что это с нами творится!
Я ведь непьющ, а намедни сорвался.
Думал: она мое чудо, жар-птица, видно, в оценках перестарался».
Он уходил в никуда, протрезвевши,
Сквозь листопад, за сплетение веток,
С неразрешимым вопросом кромешным:
«За что меня этак? За что меня этак?»
* * *
Видеть небо, видеть лес,
Солнца круг над головою.
Изо всех земных чудес
Выбрать самое простое.
Самый малый пустячок.
Белый снег, летящий круто,
Малой птички перещелк
С позолоченною грудкой.
Воробьиную грызню
Из-за плотных конских яблок,
Одинокую лыжню,
В море тающий кораблик.
Слава милым пустякам!
Все люблю и все приемлю.
До последнего глотка,
До того, как лягу в землю.
Надпись на скале
На пути к Североморску,
В банке растопив смолу,
Кто на камне вывел броско:
«Галка, я тебя люблю!»?
Все, что было, было - сплыло,
Отошло к календарю,
Но какая в этом сила:
«Галка, я тебя люблю!».
Кто ты, славное созданье?
Необузданный пацан?
Не с мечтой ли о свиданьи
Ты все это написал?
Неразгаданная повесть,
Я волненья не таю:
- Галка! Где ты?
Галка, помнишь
Галка, я тебя люблю!
* * *
Украду тебя! Даже - пеший.
На мгновенье представь меня
- В шубе вымышленной медвежьей
И похрапывающего коня.
Не к лицу ли серьга золотая
Среди черных, как смоль, волос?
У цыгана судьба такая -
Звон копытный да стук колес.
...Украду тебя и уеду,
Перекинув через седло!
Пусть поищут тебя по свету
Те, кому до сих пор везло!
