(Продолжение. Начало в № 30.)

Алкогольное непослушание

О влиянии сухого закона на разразившуюся в 1917-м революцию историки спорят. Факты свидетельствуют, что запрет на спиртное в 10 раз снизил среднедушевое потребление алкоголя, сохранил тысячи жизней, резко уменьшил преступность. В то же время он привел к значительному сокращению доходов государства, использованию опьяняющих суррогатов, расцвету самогоноварения.

Несмотря на то, что сперва Временное правительство, а потом и Советская власть подтвердили введенные при царе ограничения на производство, продажу и употребление крепких напитков, революция многими воспринималась как праздник алкогольного непослушания. Так было и в нашем крае.

«То, что происходит на Мурмане… не поддается описанию. Здесь царит полный хаос, - характеризовали ситуацию на Мурманской железной дороге «Известия Архангельского совета рабочих и солдатских депутатов», поясняя, что среди тех, кто отказывается работать, значительное число составляют любители хмельного зелья. - Пьяница, изрядным образом нахлеставшись денатурату или другого какого дурману, не работает потому, что он пьян, он, фактически, больной, а потому и не может работать».

«Не допускайте, товарищи, выпивки! - призывал своих подчиненных весной 1917 года комиссар народной милиции Мурманска лейтенант Кравцов. - Действуйте здесь, как и везде, словом убеждения; фамилию лиц, не поддающихся убеждению, записывайте, записывайте фамилии свидетелей и составляйте… протоколы для привлечения».

Убеждения помогали мало, инциденты, связанные с неумеренным питием, случались регулярно. Один из самых громких произошел 13 мая 1917-го, когда ужин с возлияниями, устроенный командиром посыльного судна «Колгуев» лейтенантом Сергеем Вальрондом 2-м (возможно, именно он впоследствии «дал» свою фамилию главному герою романа Валентина Пикуля «Из тупика» Женьке Вальронду. Д. Е.), закончился «эксцессами на палубе транспортной мастерской «Ксения», а попросту говоря дебошем и арестом нижними чинами и самого Вальронда, и его собутыльников.

За пьянку - за Можай

Вину участников попойки начальник Кольского района и отряда судов обороны Кольского залива капитан I ранга Михаил Рощаковский определил в духе времени: «Как находившихся при исполнении служебных обязанностей считать достойными отрешения их от командования… но, принимая во внимание, что от посыльного судна «Колгуев»… в указанное время не требовалось нахождения в состоянии готовности к скорому выходу в море, а также считаясь с установленным ныне государственным строем, когда каждый военнослужащий является свободным гражданином и в проступках своих, совершенных во время отдыха, подлежит компетенции общих гражданских постановлений… отчислить от занимаемых должностей». В итоге Вальронд был отстранен от командования «Колгуевым» и буквально изгнан «за Можай» - командовать артиллерийской батареей на мысе Цып-наволок.

Происшествия на почве пристрастия к хмельному зелью продолжались, и это заставило мурманские власти принять законодательные меры. 21 июля 1917 года появилось обязательное постановление начальника Кольского района, в котором значилось: «1) Вменяется в обязанность каждому гражданину строго следить за теми, кто занимается продажей спиртных напитков и доводить до сведения милиции или ближайших общественных и военных организаций, обязанных о каждом таком случае извещать местную милицию.

2) Каждый гражданин или воинский чин, замеченный в пьяном виде производящим буйство или бесчиние на улицах, в домах или военных учреждениях подлежит немедленному задержанию…

3) Виновные в появлении в публичном месте в состоянии явного опьянения, а равно учиняющие в том же состоянии шум, драку и беспорядок, хотя бы и не в публичном месте, а равно виновные во всяком содействии каким бы то ни было образом к предоставлению возможности другим напиться чем бы то ни было опьяняющим, подвергаются в административном порядке штрафу до трех тысяч рублей или заключению в тюрьме до трех месяцев или аресту на тот же срок».

Спирт под конвоем

Формула «что бы то ни было опьяняющее» отражала реальное положение дел. Из-за невозможности достать обычные вино или водку люди пили все, что попадется под руку. Летом следующего, 1918 года для доставки в лазарет при Мурманском краесовете двух ведер ректификованного, то есть очищенного от примесей, спирта потребовался вооруженный конвой!

А еще ровесником революции стал самогон. По всей стране слово, означающее изготовленный в домашних условиях путем перегонки крепкий спиртной напиток, вошло в обиход в 17-м. На Кольский полуостров оно проникло уже при белых, которые очередным обязательным постановлением, вышедшим 27 ноября 1918 года, подтвердили решимость бороться с пьянством при помощи арестов и денежных штрафов.

Первыми самогонщиками нашего края можно считать «нигде не служащих мещанина Прокофия Арефьева Орлова и крестьянина Михаила Никитовича Большакова», подвергнутых 23 января 1919 года «за изготовление самогонки» штрафу в три тысячи рублей с заменой при несостоятельности на трехмесячный арест.

Пионерами подпольного самогонного бизнеса на Мурмане с этой точки зрения являются крестьяне «Дмитрий Григорьев Акимов, Семен Иванов Паутов и Арсений Анисимов Присич», арестованные 29 января «за изготовление для продажи спиртного напитка «самогонка».

Состоятельная публика, впрочем, до самогона не опускалась. И хотя безвестный автор стихотворения «И смех, и горе», напечатанного в газете «Мурманский вестник» 19 января 1919-го, патетически восклицал: «Джин и виски на рынке так дороги», всегда имелась возможность раздобыть горячительное через союзников. Причем пользовалась верхушка белого Мурмана этой возможностью с таким энтузиазмом, что помощник генерал-губернатора по управлению Мурманским районом Василий Ермолов в одном из приказов вынужден был особо отметить недопустимость «погони за бутылками виски».

Публика перепилась

Тем не менее до самого ухода союзных войск сохранялась ситуация, при которой, как пояснял автор другого стихотворения, опубликованного 31 июля 1919 года, коммунальный инженер Борис Полевицкий, «те, кто к бриттам близки без конца пьют «сода-виски».

Ну а финальным аккордом интервенции в алкогольном плане стало обнаружение солдатами воевавшего на Севере сербского батальона буквально накануне отплытия на родину «двух заводов самогонки» под Колой.

Антибелогвардейский переворот 21 февраля 1920 года, приведший к установлению на Мурмане Советской власти, тоже имел алкогольный оттенок. «Была масленица, публика перепилась, грузчики были пьяны… Я шел с пристани, встречаю массу грузчиков, на пристани беспорядок отчаянный и публика пьяная… «Идем, - говорят, - брать оружие со складов, патроны и т. д.». Так описывает происходившее непосредственный очевидец событий Платон Коваленко.

Еще один участник переворота, Николай Носков, вспоминал, что в момент выступления «в первую очередь отряд был выделен… к складам, в которых находился спирт, караул из надежных товарищей комендантской команды… чтобы не дать возможности напиться массе». Судя по предыдущему свидетельству, мера несколько запоздала.

Наконец, призывы к трезвости несколько раз повторяются в первом после краха белых официальном воззвании к населению, начинавшемся со слов: «Товарищи! В 3 часа дня 21 февраля в Мурманске пала власть гнилой буржуазии…», опубликованном в «Известиях Мурманского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов» 23 февраля 1920 года.

«Трезвость, спокойствие, порядок, усиленная работоспособность, дисциплина - пусть будут нашим девизом в эти дни, - обращались к горожанам лидеры «мурманской революции». - Бесчинства, грабежи, самоуправство, пьянство - пусть отпадут безвозвратно».

Нетрезвые граждане и красноармейцы

Не знаю как насчет всего остального, но с пьянством точно не получилось. Тех, кто воспринял смену власти как повод выпить, оказалось немало. Уже 25 февраля военный комиссар заполярной столицы Яков Неупокоев вынужден был вновь обратиться к самым несознательным.

«Мне заявляют, - негодовал он, - что по городу Мурманску в разное время дня и ночи появляются в нетрезвом виде граждане и красноармейцы. Довожу до сведения всех, что при появлении на улицах в пьяном виде виновные будут арестовываться и предаваться военно-революционному суду».

Не помогло и это. 9 апреля председатель уголовно-следственной комиссии при Мурманском исполкоме Иван Скиндер заявил, что, «несмотря на бывшее предупреждение властей, пьянство в городе продолжается. Таковое положение долее терпимо быть не может. Пьянство должно быть искоренено и оно будет искоренено. Комиссия не остановится ни перед какими препятствиями для изъятия из города всех самогонщиков и пьяниц. Арестованные будут предаваться суду Революционного трибунала».

Пожалуй, самым значимым успехом правоохранительных органов тогда стало обнаружение алкогольного оборотня в собственных рядах. В июне 1920 года «за пьянство и спекуляцию денатурированным спиртом» из рядов Мурманской рабоче-крестьянской милиции с позором изгнали и отдали под суд «агента следственного стола Котелкина, лицо специально поставленное властью бороться и в корне уничтожать не только перекупку и перепродажу спиртных напитков, но и всякого рода спекуляцию».

Борьба с пьянством продолжалась, порой доходя до крайностей. Людей привлекали к ответственности не только за неумеренное потребление хмельного и самогоноварение, но и просто за «распитие спиртных напитков».

Продолжалось и само пьянство. В августе 1922-го питье технического спирта для четырех сотрудников мурманских учреждений, в том числе для заведующего городским хозяйством Болдырева, закончилось смертью. Еще 10 участников попойки попали в больницу «под угрозой полной потери здоровья».

Думаю, начальник мурманской милиции той поры Павел Пушкин вполне мог бы повторить классическую фразу из фильма «Зеленый фургон», которую там, в кино, произносит замечательный актер Константин Григорьев, он же начальник оперативного отдела - товарищ начоперот: «…А дел у нас. Боюсь, что до Октябрьских не управимся».

(Окончание следует.)