(Продолжение. Начало в № 65, 60)

Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад… Российско-норвежское разграничение, начавшееся в 1822 году со стремления кольского исправника Постникова защитить пазрецких саамов от притеснений иноземцев, привело к противоположному результату. Рубежная черта разрезала земли Пазрецкого погоста по-живому - почти пополам. Что, в свою очередь, предопределило дальнейшую судьбу как самой церкви Бориса и Глеба, так и расположенного рядом с ней саамского селения.

Уничтожили 15 столбов

Граница, из-за которой выступ на левом берегу реки Паз стал самой северо-западной точкой России, русским форпостом в норвежских владениях, на протяжении многих лет воспринималась местными жителями как нечто искусственное, формальное, мешающее существовавшему порядку вещей.

При первой проверке ее состояния в 1846 году выяснилось, что из 29 пограничных столбов только 5 остались в целости и сохранности, а 15 были полностью истреблены. Думаю, не ошибусь, если предположу, что саамы тоже приложили к этому руку.

Долгое время не признавали «неправильной», по их мнению, границы поморы. К примеру, в 1833 году онежанин Иван Куковлев сообщал Кольскому уездному земскому суду, что он «в 1832 году проходил за промышленниками до становища Шапкина, а то становище по-прежнему состоит в российском владении, а ныне якобы в норвежском, но там проживают Нявдемского погоста российские лопари».

А в сентябре 1866 года пристав 5-го стана Кемского уезда Поникаровский сообщал губернатору в своем рапорте, что русские промышленники считают неправильным проведение границы по реке Ворьеме и убеждены, что высшему начальству об этой «неправильной» границе неизвестно.

О том, почему так получилось и что следует предпринять для исправления ситуации, шли жаркие споры. Русское общественное мнение считало рубеж, прошедший по рекам Паз и Ворьема, крайне неудачным, а имя проведшего его подполковника Галямина употреблялось порой в народе с добавлением приставки «иуда».

К концу XIX столетия Россия подошла с осознанием необходимости пересмотра границы с Норвегией и возвращения земель, которые считались бездарно уступленными по безразличию к национальным интересам или по корыстным соображениям.

Если необходимость потребует

Так, рассматривая предлагаемые последствия для русского государства в случае разрыва шведско­норвежской унии, первый секретарь российской миссии в Стокгольме Дмитрий Казаринов в записке, направленной в 1885 году в Министерство иностранных дел, подчеркивал, что при определенных условиях (в частности, невмешательстве Англии) Россия сможет - «если необходимость потребует» - исправить границу в Финмаркене.

Правда, относительно того, что именно следует вернуть, полного единства не было. Пожалуй, наибольшее распространение получило мнение, согласно которому необходимый минимум для восстановления утраченного в 1826 году должен был заключаться в проведении рубежной черты по реке Паз до ее устья.

«По совершенно необъяснимым условиям проведения и утверждения в 1826 году нашей границы с Норвегией мы отдали норвежцам несомненно нам принадлежавший берег Мурмана от Ворьемы до устья реки Паза, - отмечал в 1897 году контр­адмирал А. Сиденснер. - Таким образом, церковь Бориса и Глеба с левым берегом реки, на протяжении всего трех верст, оказалась теперь вдвинутой далеко в норвежские владения и мы не имеем доступа в реку Паза иначе как через норвежскую границу, вследствие чего, как церковнослужители, так и все русские, посещающие эту местность, подвергаются каждый раз осмотру до нелепости исполнительных по службе норвежских таможенных чиновников».

Вопрос отложен

В 1905 году, когда выяснилось, что разрыв между Норвегией и Швецией назрел,  русские дипломаты попытались воспользоваться ситуацией для проведения границы по реке Паз до ее впадения в море. Но из-за угрозы возобновления между Англией и Норвегией антироссийского ноябрьского трактата 1855 года было решено признать норвежское государство во всей его территориальной целостности. Российские дипломатические представительства получили сообщение о том, что «улучшение» границы не следует выдвигать на первый план.

6 октября 1905 года министр иностранных дел России В. Н. Ламздорф докладывал царю: «Этот вопрос мог бы быть предложен новому норвежскому правительству в осторожной (и вероятно, способной вызвать полное сочувствие в Христиании) форме возобновления специально с Норвегией декларации нашей с шведско­норвежским правительством от 20 мая/1 июня 1847 г. о периодической, через каждые 25 лет, проверке русско-норвежской государственной границы».

А еще через три недели Ламздорф и вовсе снял проблему границы с повестки дня: «Вопрос же об исправлении русско-норвежской границы, как детальный и технический, может быть… отложен, буде представится необходимым, до более благоприятного момента».

Тем не менее уже в конце следующего, 1906 года в Петербурге возник план отказа России от прав на архипелаг Шпицберген в пользу Норвегии на условиях сохранения в будущем Страной фьордов нейтрального статуса и передачи в русское владение территории от церкви Бориса и Глеба до истока Ворьемы. Но в последующем от этой идеи также пришлось отказаться.